Тринадцатая редакция

Официантки большинством голосов решили, что эти двое ведут слежку за опасным преступником, который орудует на Московском вокзале и должен выдать себя неким неосторожным поступком, и уж тогда-то тут начнётся стрельба и пальба. Они ухаживали за «шпионами» с удвоенным энтузиазмом, но при этом в любой момент были готовы лечь на пол или скрыться в подсобке. Там, к величайшей их удаче, дверь была почти что бронированная, то есть вполне толстая и обшитая для вида листами жести. Как выглядят настоящие бронированные двери, официантки из «Восточного эспрессо» не знали.

Обычно Дмитрий Олегович задавал тему разговора, а Маша развивала её, но на этот раз её с самого утра что-то тревожило, поэтому беседа не клеилась. Наконец девушка решилась, а решившись, уронила на столик меню и изрекла:

– Мне кажется, что вы что-то от меня скрываете.

«Интересно, что именно из того, что я от неё скрываю, она имеет в виду?» – лениво подумал шемобор.

– Я открыт перед вами – в пределах приличий, разумеется.

– Признайтесь же, что вы – вампир!

Такого поворота событий её собеседник не ожидал. «Похоже, я в ней не ошибся», – поставил себе пятёрку Дмитрий Олегович и попытался обратить всё в шутку: мол, он, конечно, отказывается от блюд, содержащих чеснок, но исключительно по эстетическим соображениям, а сырой кровью незнакомых людей и вовсе брезгует – этак можно подхватить какое-нибудь заболевание, а если у жертвы предварительно взять анализ, то это ведь займёт слишком много времени, полнолуние закончится, и придётся оставаться голодным.

– У вас очень бледная кожа. И светлые глаза. И ещё вы как-то странно улыбаетесь, как будто бы прячете клыки, – Маша была неумолимо серьёзна. Она искала и находила всё новые и новые доказательства желанной версии.

– Так бы сразу и сказали, – притворно опечалился Дмитрий Олегович, – что я вам не слишком симпатичен.

Он опустил глаза, чтобы не рассмеяться. В девятом классе Дима Маркин втайне от всех воображал себя вампиром. Подолгу стоял перед зеркалом, репетируя ничего не выражающий взгляд утомлённого грешника, работал над осанкой и жестами, старался говорить как можно более низким голосом. Нет, он, разумеется, прекрасно понимал, что это всего лишь игра, но игра была такой упоительной, такой сладостной.