Пляс Нигде. Головастик и святые

Всё его радовало, и после ухода Григория он подолгу сидел над рисунками, на два голоса разговаривая с воображаемым татарином Ахметкой, старинным alter ego Иван Ивановича, которому никогда не нравились работы Шишкина.

– Всякий ерюнда рисуешь, художник-мудожник! Пересьпективь у тебя киде? Нету пересьпективь! – прищуривался он, изображая акцент, а затем выпучивал глаза и отвечал драматическим басом:

– Дурак ты, Ахметка, ничего не понимаешь в живописи, бритая башка!

Дворник-гастарбайтер, настоящий казанский татарин в драном халате, сгребавший снег под окном, мелко дрожал от страха и доносил полицмейстеру, что в барина из бельэтажа вселился шайтан.

Домашние художника так привыкли к этим спиритическим сеансам, что ничуть не пугались явления Ахметки и даже очень радовались приподнятому настроению Ивана Ивановича.

За любимого ученика Шишкин всячески хлопотал и критикам советовал обратить внимание на его экстравагантные сюжеты. Особенно выделял работу “Камлание, или Ночь жертвы”, где шаман с бубном танцует у костра на лесной поляне.

Для бывшего иконописца “Камлание” стало искупительной жертвой духам Алтая, которым он так долго изменял с русскими попами.

Но в Петербурге картину поняли иначе. Мистический сюжет пришёлся кстати борзым перьям столицы, когда они заскрипели над некрологом Шишкину.

Неизвестно, из чьего яйца вылупилась утка, облетевшая газеты, но обстоятельства кончины знаменитого художника взволновали публику. Жёлтая пресса намекала на чёрную магию.

Журналисты солидных изданий шаманили более деликатно, но тоже раздували огонь любопытства, описывая загадочного инородца, в объятиях которого испустил дух Иван Иванович.

Читатели газет запомнили имя Гуркина.

В 1901 году Петербург посетил Григорий Потанин, известный диссидент и сепаратист, отсидевший на каторге семь лет за призыв к отделению Сибири от России.

С первого взгляда Потанин влюбился в пейзажи своего тёзки и распространил благую весть о том, что сибирские руды произвели гениального самородка.

Слово Григория Николаевича было весомо, к нему прислушивались. Для молодёжи, думающей за Уралом, он был кумиром и совестью, перед его харизмой трудно было устоять; вот и Гуркин не устоял, когда старик Потанин дал ему совет вернуться в родные края, ещё не тронутые волшебной силой искусства.

В 1905 году художник оставляет столицу и едет на Алтай, в деревню Анос, где строит дом и мастерскую.