Другие люди

– А как же! Усыпленный ласкателями, подхалимами, угодниками властелин в любом самостоянии видит дерзость, непокорство, бунт, требующий с его стороны мер жестоких. И меры эти с радостью берутся исполнить все те же холопы. Злое дело легко начать, остановить трудно, а уж исправить…

– Почему трудно? – спросил Светозар, которому частенько приходилось «исправляться». Он знал, что принужденный признаться в какой-нибудь своей проказе, или вранье, иногда и поревев, в конце концов услышит от отца: «Преступники изъявили раскаяние, а государь – милость», и можно будет жить дальше.

– Потому, милый друг, что всякое большое зло выдает себя за благо, за необходимость, даже требует почитать себя «пользой». И чем больше зло, тем больше оно требует, чтобы почиталось это зло благом. К сожалению, люди преуспели в оправдании самых скверных дел. Потому властители и ждут грубой лести. Для этого и нужна, в первую очередь, льстящая челядь. А уж кто пронырством ли, удачей выбьется в господа из конюхов, трубочистов, спальников и подключников, тоже начинает плодить вокруг себя угодливую тварь всякой пробы! Каждое время, каждый уклад вырабатывает людей определенного качества.

Больше того, задает тон, возникает потребность в определенного сорта людях. «Времена господ» неизбежно порождают племя, для которого не существует никаких своих твердых, незыблемых представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо. Для них истина – хозяин.

– Так это, как у собак… – выдохнул Светозар и посмотрел на отца.

– Соображаешь, сынок, верно. Исторический материализм предлагает смотреть на историю, как на продукт классовой борьбы. Почему бы нет? Но вот вопрос, откуда и рабовладельцы, и феодалы, и буржуазия, и … – здесь Алексей Кириллович остановился, и продолжил, – скажем, так, хозяева жизни, рекрутировали, то есть набирали себе помощников для самых неблаговидных дел? И как мне кажется, я даже убежден, что источником, неиссякаемым резервом людей для неблаговидной службы как раз и была эта человеческая глина, которую представляли люди «при господах».

И, что самое интересное, со временем они сами стали, с их моралью, вернее, без морали, сильнейшей властью, сравнимой с высшей. Две тысячи лет над миром звучат христианские проповеди. Где они тонут? Почему же за две-то тысячи лет они не стали основой жизни? Где же государства и страны, живущие по-христиански, что-то не видели их, и до сих пор нет.