У меня так никогда не будет

Мать и дочь почти не разговаривали; отец, ничего не подозревая, выспрашивал, почему бросила работу, – ведь всё так хорошо было!

– Будет ещё лучше, пап. Не там – так в другом месте.

– Но ты вроде горела, мечтала. С чего вдруг? В деревне который месяц сидишь… Устала, что ли, от своей учёбы?

– Да, пап, устала. Ты у мамы спроси, она лучше меня объяснит, – Ирина встретила неодобрительный взгляд матери.

– Молодая, глупая, родителей надо слушать и всё сложится, – сказала мама будто бы с любовью. Дочка немного ожила.

Перед отъездом Ирина обратилась к маме. В душе шевельнулась маленькая надежда, – а вдруг…

– Мам, у меня суд… Поехали со мной, мне так трудно, мне нужен кто-то рядом, я прошу тебя! Мы с тобой никогда не ладили, – пыталась взять за руку мать Ира. – Один раз, просто побудь со мной рядом, ты мне нужна.

Валентина Семёновна отвернулась.

– Что я отцу скажу… Что люди скажут? Надо было всё по-тихому решить, а не играть на публику. Теперь не отмыться от этой грязи во век!

Ира усмехнулась самой себе.

Руки опустились…

****

На суде Ирина была одна, как в тот вечер. Одна – против них, этих животных, залившими тогда водкой последнее человеческое, что в них оставалось. Никого близкого, родного ни в зале, ни в коридоре – одна! Даже этих отморозков пришли поддержать родные.

Среди людей, сидящих в зале суда, Ирина увидела женщину, которая приходила к ней за несколько дней до заседания просить за одного из насильников. Ирина тогда отказала ей наотрез. Теперь в глазах женщины читалось отвращение, презрение будто она, Ирина, – преступница, а не жертва.

Все смотрели на неё так, даже судья. Никакого сожаления или жалости к ней, она ведь жизнь ломает парням, им большие сроки грозят.

Её обидчики получили по заслугам; она единственная слушала приговор внимательно, пытаясь изобразить удовлетворение. Ирина вроде бы и обрадовалась, но в сердце пустота, ненависть, злоба, отвращение к себе, к людям, к мужчинам.

На улице, возле здания суда, зеваки отпускали громкие оскорбления в сторону девушки, бабы шептались, бросая косые взгляды.

Её ненавидели… За что? Что она им сделала? Она шла с высоко поднятой головой, словно и не слышала их. По-прежнему красивая и статная, изо всех сил сдерживалась, чтобы не выдать себя. Какой же маленькой, беззащитной, истерзанной, облитой зловонной грязью казалась она самой себе! Её сердце, – жестоко израненное, разбитое сердце, – не могло оправится от этих взглядов, а тело изнывало от почти физической боли.