Обэриутские сочинения. Том 2

Кухарки с плошками метлой махали

распространяя пот.

Петрова взгляд Пинегу жмёт:

виденье перед ним летает.

Пренебрегая темнотой

с отцовским зонтиком под мышкой

спускался ангел молодой

дремать в Таврическом саду

над хиругрическою книжкой.

Движеньем тих, повадкой прост,

его был невысоким рост,

а выражение лица напоминало мертвеца.

Пинега:

Приятный вид, хотя и без усов

(Пинега прячет в башмачок улыбку)

но тела моего засов

не отворить с его фигурой зыбкой.

Ангел путешественник:

Ну, город, ну, столица,

украли наш дверной засов.

тут ходят подозрительные лица,

напоминая грязных сов.

Пинега:

Гляди, он воспитаньем не богат,

так мужики с баклашками рычат.

Петров:

Он просто банщик волосатый

набивший череп ватой

рассудок взгромоздивший на полок —

всем утвердительный урок!..

Обидных выражений будто не заметя, забросив котелок в уголок, крылатый помычал, побренчал и отвечал.

Ангел путешественник:

Вам неустройства здешние ругая,

скажу: в лесах Булонских жизнь другая.

Без мелких краж – никчёмного позора,

без драк мастеровых на пасмурном углу,

но с тихой стойкостью девичьих взоров,

теорий покоривших мглу

упрямого Фурье и Сен-Симона.

Теперь по-летнему горячие лучи

ещё ложатся вкось

на вежливых бульваров молодую осень,

ещё торговец баклажанами кричит

упругие слова…

А свежестью душистою полей

ещё влекут газонов точные просторы.

Пусть сердцу русскому милей,

когда мороз порхает у дверей.

Тот снежный час настигнет скоро

в пыли проспектов звонкие кофейни,

больных фиакров окруженье

с густым абсентом на устах,

Курбе брадатых под зонтами,

чьи мысли на холстах ютятся,

земную сложность отражая вкратце

неукротимыми кистями.

Ура! зиме, родной печали,

которую бездомным черти накачали.

Пять лет в Париже я прожил,

Ночами с Мистингет дружил,

ветвистый Пикассо изображал меня неоднократно

рисунком точным и приятным

пронзительной своей рукой,

чтоб прелесть моего лица

в его кубических твореньях

правдивою пылала красотой.

Пинега:

В крови гаренье,

и желтизна в глазах,

дрожит мой шаг над каменной ступенью.