Больно не будет. Нефантастика

– Братан, может, не будешь допивать? – я чуть отодвинул его кружку – шестую или седьмую за вечер.

– Вот именно! – Ежон пухлыми пальцами вернул ее назад. – Вот именно. Мы ж все равно бухаем. Бухло – наш пересон. Так какого, Ваняша, хрена, мы не жрем нормальные таблетки?!

Меня зовут Иван. Но Ежон называет меня Ваняшей. Ему можно. Он – друг.

Августовские ночи – как уходящий от остановки автобус. Бежишь за ним, и кажется, ты уже почти сел, почти догнал, но – нет. Он закрывает двери прямо перед твоим носом.

И уезжает.

Автобус увозит с собой твое самоуважение.

Август уносит с собой лето.

Я запирал кафе, когда на город опускалась ночь. Кажется, с каждым поворотом ключа становилось все темнее и темнее. И когда я по традиции подергал ручку двери и положил на дверь левую ладонь (для меня это был акт сакральный, как для верующих – перекрестить), все полости города заполнила темнота.

– Эй, – одна из полостей зашевелилась. – Не уходи, – из темноты выступила Девчонка.

– Ты? – ключи выпали из рук – я поймал их почти на подлете к асфальту.

– Слушай, – Девчонка схватила меня за рукав. – Покажи мне, как это – страдать.

Она сидела на высоком стуле – маленькая, чуть начинающая полнеть, мягонькая. Болтала короткой ножкой в красной кеде (красном кеде? Как правильно?) А лицо было сосредоточенным, почти серьезным.

– Я думала про тебя. Когда ты говорил, что страдать – тоже нужно. И про ту маму – ну, у которой ребенок умер. Из стихотворения, помнишь? – смотрела мне в глаза. – Вдруг и правда нужно.

Ну, вдруг это что-то такое важное, что я почувствую и вдруг такое – пуххх! – она изобразила руками взрыв. – И что-то будет. Я хочу попробовать, понимаешь? – подалась вперед, словно с моста решилась прыгнуть.

Не самоубийство, нет. Прыгнуть с моста с веревкой. Но все равно же как в бездну шагнуть.

– Ты правда хочешь? – даже если она сейчас скажет «нет», я убедю ее. Да, я хочу этого! И мне плевать, что нет слова «убедю».

– Я… да, я хочу. Давай, ты придумаешь, как – и скажешь мне, когда прийти.

Давай? – волнуется, отодвигает момент. Нет, моя хорошая. Уже не отодвинешь.

– Сейчас, – беру ее за руку. – Не потом. Сейчас.

– Но, если что, я же всегда могу выпить пересон, ведь правда? – открывает для себя эвакуационный выход.

– Конечно, – фига с два я тебе дам его выпить, моя хорошая.

Я сидел перед ней и называл ее самыми отвратительными словами. Я кричал на нее. Я говорил ей правду. Абсолютную правду про нее и ее родителей.