Отчий дом

Тогда воспрянул и Елевферий:

– Помилуйте! Разве я не понимаю, в каком обществе я нахожусь? Мы все знаем друг друга достаточно…

– Почему же, когда я вошел, вы, Елевферий Митрофанович, прервали чтение?

Елевферий покраснел и пожал плечами:

– Так неужели же вы думаете, что от недоверия к вам? Я с юности своей знал, что вы за человек… знал, что вы не только словом, но и делом доказали и продолжаете доказывать…

Тут Елевферий опять покраснел и тихо, с обидою проговорил:

– А вот я, как видно, вашего доверия не заслужил… Это для меня печально и обидно.

Я не только не с недоверием… к вам, а совсем напротив. Вы единственный человек в окружности, в ком я надеялся обрести истинного ценителя и критика…

В лице, в голосе, во всей фигуре Елевферия было столько наивной искренности, что Павлу Николаевичу сделалось вдруг перед ним неловко, почти стыдно, как бывает это иногда с человеком, который, имея в кармане много денег, пройдет мимо протянутой руки по лености остановиться и полезть в карман за мелочью, а потом спохватится…

– Вы меня не совсем поняли, Елевферий Митрофанович.

Я с удовольствием поделюсь с вами своими знанием и опытом, советами относительно источников, своими книгами из библиотеки. Я только не считаю себя вправе давать советы и указания относительно революции. По-моему, если ты сам в ней не участвуешь, то и права никакого не имеешь толкать туда других…

– Мы тут никого не толкаем, а просто разговариваем, обсуждаем, – глухо прозвучал из полутемного угла голос Гриши, и Павел Николаевич вдруг вспомнил, как сам он обвинял общество, педагогов и церковь в том, что они замалчивают те вопросы жизни, которыми горит молодежь.

– Да я и пришел послушать, что у вас тут делается… и сейчас не отказываюсь побеседовать… Только в порядке простого разговора, а не революционных дел и предприятий…

– Вот именно! Именно! – подхватил Елевферий.

 – Я ни в каких партиях не участвую физически, но духовно я тоже ищу «Града Незримого, взыскуемого». Сам Господь говорил о сем Граде… И литература наша: и Белинский, и Гоголь, и Достоевский, и Лев Толстой…

Павел Николаевич успокоился: в рамках «Незримого Града» можно и о революции говорить…

– Я, например, положительно отметаю террор… – добавил Елевферий.

Это еще больше успокоило Павла Николаевича.