Фатум

– Сколько лет было Алисе, когда она оказалась в детском доме?

– Двенадцать. Но дело в том, что девочка потеряла память. Она не могла вспомнить даже собственное имя. Очень страшная ситуация…

Свидетель вздыхает, горбится, достаёт из кармана платок и вытирает лицо. Не понимаю, зачем они вообще говорят о прошлом. Как вся эта история с детдомом поможет следствию раскрыть преступление? Или они хотят выставить Алису травмированной девочкой с диссоциативным расстройством личности?

Прокурор Лобанова будто бы впадает в оцепенение, она не смотрит на свидетеля и стучит подушечками пальцев по обшарпанному столу.

Наконец, поднимает голову, откидывает волосы и задаёт очередной странный вопрос:

– А как бы вы охарактеризовали Алису? Какой она была как… личность?

Куратор Вьюшин хмурится, касается шеи и держит руки перед собой точно щит.

– Алиса – сложный ребёнок. Но она так старалась остаться хорошим человеком… Знаете, у неё всегда можно было попросить помощи. Такая неравнодушная… Я даже предлагал ей быть старостой группы, правда, она отказалась… Я согласен с тем, что эта девушка была немного замкнутой и неуверенной в себе.

Но я поверить не могу, что она могла совершить самоубийство, – бросает испепеляющий взгляд на директора «Фатума». Тот едва заметно усмехается, и этот безмолвный ответ заставляет свидетеля крепко сжать кулаки.

– Этот мерзавец убил её! – вдруг выкрикивает Вьюшин. Его лицо багровеет от наконец-то выпущенного наружу гнева.

– Не делайте поспешных выводов! – машет руками обеспокоенный судья. – Говорите по существу!

И мне почему-то вспоминается герой Салтыкова-Щедрина – Органчик, который умел произносить лишь две фразы: «Не потерплю» и «Разорю». Я чуть было не рассмеялась в голос! Но в эту минуту ловлю на себе возмущённый взгляд внимательного зрителя и сползаю на самый краешек стула, ещё сильнее натягивая капюшон на глаза.

– Алексей Михайлович, скажите, а Алиса была хорошей ученицей? Вы бы, например, могли назвать её талантливой?

Вьюшин качает головой.

– Конечно. Она должна была стать известной писательницей. Я в это верил, и мне так жаль… Вы знаете, я чувствую себя виноватым за то, что не сумел помочь бедняжке…

– Ваша честь, – прокурор Лобанова безжалостно обрывает зарождающийся монолог и достаёт из спортивной чёрной сумки ученический дневник. – В качестве доказательств свидетель предоставил последний дневник девушки.