Оскомина

– А тут еще Тухачевский… с его совещанием…

– И об этом слыхал. Тухачевский расчищает себе дорогу к вершинам и устраняет конкурентов. Хочет маршалом стать. Бойся его.

– Я вот письмо написал от имени академии. Никто не хотел подписывать, хотя совсем недавно жали руку Александру Андреевичу, чуть ли не обнимались, демонстрировали дружеские чувства. Всего пять подписей-то и собрал.

– На чье имя письмо?

– На ваше.

– Перепиши на имя Сталина. Он Свечина ценит и так просто не отдаст.

– Значит, есть надежда?

– Свечина взяли по делу «Весна» – против военспецов, бывших царских генералов.

Трясут РККА. Все зависит от того, в какую сторону повернут.

– Письмо вам принести потом?

– Мне, мне.

– Заслуги Свечина перечислить?

– Скромно. Особо не раздувая. Это может не понравиться. Мол, выходит, что он один такой выдающийся. А остальные что же?

– Понял. Все так и сделаю.

– Чаю хочешь?

– Не время сейчас…

– Вот это ты зря. Впрок надо пить хороший чай-то.

От лагеря никто не застрахован, а там хорошим чаем не напоят, побаловаться не дадут. Там не чай, а помои.

– Ну, вот и поговорили. Видишь, и стул подо мной не подломился. Хоть и шаткий, а выдержал.

– Дай бог и нам с тобой так выдержать. Ты крест, вижу, не носишь, а у меня всегда при себе. Если не на шее, то в потайном кармане – фамильный, от Фаберже. Кажется, я лишнего тебе тут наговорил, но ты единственный, с кем можно поговорить. Вернее, нас трое: ты, я и Свечин.

Ну, прощай. Или лучше до свидания, но только не за решеткой и не за колючкой.

– Что еще за колючка? Репей какой?

– Ишь чего захотел – репей. Репей сейчас вместо роз… Наша колючка – колючая проволока, протянутая между столбами, да и между словами тоже, – Шапошников усмехнулся, допуская, что он не прав, но при этом никому не позволяя усомниться, что он это все-таки сказал.

Восчувствие

Несмотря на предупреждение Шапошникова, мой дед решил не просто перечислить заслуги Свечина, но написать о них обстоятельно.

Решил, сел за письменный стол и задумался, какие заслуги особо отметить. То, что Александр Андреевич честно и преданно – не за страх, а за несговорчивую, строптивую совесть – служил советской власти, дед взял из первого письма: там об этом хорошо было сказано. При этом, конечно, подсократил, подужал и пригладил, чтобы не особо лезло в глаза и не раздражало, как красная тряпка быка.