Барабанные палочки (сборник)

 – С чего ты взяла, чертова дура?!

– А вы кто? – Юля испуганно спряталась за Кольку.

– Я человек, – сказал Андрюха подобно Сатину. – Человек, поняла, чума, а не медведь! Не-мед-ведь!

– А чо с ружьем? На медведей нет охоты, – строго сказала Юляша.

– Поучи-ка, без сопливых скользко. Твою мать! А если б она разорвала тебя нахер?!

– А вы, пожалуйста, не ругайтесь! – Юля вышла вперед, велев Кольке: – Иди, попей вон водички. И набери, а то придем с пустыми ведрами, как дураки.

– Братан твой, колдунья? – усмехнулся Андрюха.

– Не… – смягчилась наконец Юляша. – Колька это. Дружок с училища. А я не колдунья, не думайте. Просто…

– Послушный какой. Тебя все так слушаются или только медведи и Колька?

Юля засмеялась.

– А вы охотник, ага? В сторожке живете? А мы там недалеко с палатками. Приходите к нам. По дыму найдете, ага? А я – Юля. А вы?

– Приду, – сказал Андрей. – Чаем напоите?

– Гостям завсегда рады, – с неожиданной солидностью подал от ручья голос Николай.

На тринадцать человек, включая Игнатьича, имелось четыре палатки и столько же спальных мешков. В первую ночевку разбились по трое, мешки – девочкам, и палатку им на четверых. Пятая, Юлька, от спального места отказалась, захотела дежурить у костра. Коля вызвался напарником. Кто бы сомневался.

Впрочем, первую ночь на свободе никто спать не собирался. Глуховатый звон рюкзаков Анатолий Игнатьевич засек еще на пароме.

Парни, косясь на мастера, достали поначалу бутылки три портвейна.

– Вот это ты зря, – сказал Игнатьич совсем взрослому против остальных дембелю и, можно сказать, переростку Васе Хромову, которого вообще брать не хотел, зная общую бедовость хромовского семейства плюс опасная разница в возрасте с пацанами, причем отнюдь не в пользу Васиного ума.

– А чо такого-то! – сразу залупился тот. – Я рабочий человек, имею право!

Игнатьич правильно оценивал – с Васькой ему, если что, не совладать.

Четырем сочащимся дурам, что хохотали сейчас в звездной ночи от Васиных армейских прибауток, очень скоро понадобится защита – от него же, пьяного, застоявшегося в стойле стройбата бугая. На пацанов, стремительно набирающих градус воли и крепкого шмурдяка, надежда слабая. Нервничал пожилой Игнатьич. Незаметно положил под правую (целую) руку ружье.

Юльке тоже было тревожно – по другой, правда, причине. Не нравилось ей ружье в траве.