Радуница

На заборах шелестели объявления о приёме «притметаф рускава бита» – правда, не нового «демократического» (ибо из того «бита» и скупать-то было нечего), а из прежнего, вековечного. И продавали за гроши. Наученные российской историей, потравленные реформами, из-за шкуродёрства новых хозяев жизни чаще лезли в кабалу, чем в драку, довольствуясь ширпотребом. Форсили в синтетических, налипавших к телу футболках с огнедышащими драконами. Бросались из огня да в полымя…

В общем, скреблись по малой грусти.

И Владислав Северянович, перелопатив в голове события последних лет, наконец сдался:

– Ладно, торгуй, а там видно будет!

Уже лёжа в кровати и вяло пожёвывая резинку, потерявшую вкус и запах, раскисшую в едкую массу, Никита представлял, как же мама будет торговать, ведь даже счётов у неё нет! И каким образом пойдёт продажа – через переднюю дверь? Или придётся вырезать окошко в стене, навешивать решётку?..

О многом переживал Никита, радуясь будущей жизни и вместе с тем пугаясь её.

Ещё о большем он успел бы подумать, если бы не уснул. Однако и в страшном, поднимающем волосы сне не увидел бы никогда, чем всё это обернётся.

* * *

Виной был вкладыш, наклеенный Никитой на спинку кровати. Точнее, не вкладыш, а тётка, излизанная на нет, не только не знавшая, чем бы прикрыться, но и тех стыдных мест, которые следовало бы прикрыть, уже не имевшая.

– Это что за гадость?! Ты где взял?! – ещё сквозь сон услышал над собой Никита.

– Что где? – Никита потянул на себя одеяло. Завозился, заматываясь до подбородка и ещё не понимая, что не просто в его разрушенное тёплое гнездо, а в их дом вошёл холод, да посильнее того, который хлынул к его ногам, когда мама сдёрнула одеяло. – Ты же дала! Сама дала, а теперь спрашивает!

– Я?! Когда-а?! Ты что врёшь?!

– Чё вру-то сразу? – обиделся Никита и сел на кровати. Спать уже не хотелось. – Кто мне разрешил взять эту жевачку? Пушкин?!

Антонина Сергеевна бросилась из детской, вынула коробку из дивана.

Никита, всё ещё закутанный в одеяло и похожий на мумию, встал в дверях и смотрел, как она сначала аккуратно разворачивала, а затем остервенело скусывала обёртки зубами. Но и в первой, и в последней жвачке были всё те же вкладыши с тётками, одна краше другой…

Когда опомнилась, было поздно: почти все жвачки раскурочила, вкладыши смяла.