Город неба

«Простые слова принимай на хранение…»

Простые слова принимай на хранение,

бумаги и авторские права,

неоновых ярких витрин отражение,

пробитую ленту машинки «Москва».

От южных, шатающихся палисадников —

до самого Черного моря потом,

от наших курятников и виноградников —

разлет тополиного пуха с пером.

Столицу со всей бесконечной окраиной

прими и подшей к деловому досье,

сыграв на кирпичной и на белокаменной,

на ржавой железной котельной трубе.

«Как жизнь проходит мимо-то…»

Как жизнь проходит мимо-то

Азорских островов,

зато посуда вымыта

в один из вечеров.

И рядом честно-честно

стоят перед окном

нож для морковной резки,

стаканы кверху дном.

На маленькой сушилке

всё это много лет,

и белые снежинки

слетаются на свет

«Я презираю важные мундиры…»

Я презираю важные мундиры,

речуги, флаги на краю могилы,

светло припоминаю в этот час,

как лучший друг, ничем не знаменитый,

Андрей Краснов смешал бадью карбида

и, спичку поднеся, сказал «атас».

Он в школе мне носил портфель в четвертом,

он белокурым был и страшно гордым,

он до небес устроил фейерверк,

сжег пальцы, брови, но, когда горело,

он прикрывал меня предельно смело,

как прикрывать он будет целый век.

В наш век взрывоопасный кто поверит:

еще цветы цветут и солнце светит —

он спину мне прикроет без проблем,

он сгинет навсегда в Афганистане,

душа взлетит в большом аэроплане

и с высоты покажет палец всем.

Памяти Н. Гумилева

Когда за две недели до расстрела

он в чайнике заваривал заварку,

вдруг бабочка огонь перелетела:

две белые, высокие махалки.

Она порхала там неосторожно

и в воздухе мелькала под плафоном,

она вовсю кружила по окружной

в предутреннем пространстве искривленном.

Потом она присела и застыла,

два крылышка сложила и устала,

и тихою была, как гроб-могила,

но в этом мире надпись написала.

В холодном синем воздухе коморки,

прекрасная, как Мёбиуса лента,

что солнце поднимается с Востока,

что счастье абсолютно, перманентно.

«На скамейку прилечь, завернуться в тужурку…»

На скамейку прилечь, завернуться в тужурку,

доведут тебя рельсы до Санкт-Петербурга.

Там прохожие чтокают, узнавая по реплике,

кто чужой, а кто свой. Там бордюры – поребрики.