Девушка из разноцветных яблок

– Так и сколько он будет в себе?

– Не знаю. Он необщительный. Человек-загадка. Кто ж его знает?

В среду набираю Николаю.

– Алло.

– Приходите, – говорю. – Все-таки давайте трубу у колонки поменяем.

– Я сейчас не могу, – короткий ответ.

– Хорошо, – соглашаюсь я и не знаю, как продолжать.

– У меня мама умерла.

Я бормочу слова соболезнования. И в конце разговора, забывшись, спрашиваю:

– Когда позвонить?

– Я сам, я сам позвоню…

Через неделю, прощаемся… Он заменил мне трубу, отказался назвать стоимость работы, согласился с моей ценой, на мгновение просветлел лицом, так, будто впервые видит столь хорошего человека, и попросил довезти до дому.

Здесь близко. Я с радостью повез. Это моя последняя надежда хоть что-то узнать о загадочном Николае.

– Шумно у меня, – говорю, – дети замучили: то болеют, то хулиганят, то школа, то подготовка…

Молчит, теребит колено.

– А вы один живете?

– Теперь да.

Молчим. Едем.

– В случае чего поможете?

– Конечно.

– Вы всегда здесь?

– Всегда.

С детства.

– И родители отсюда?

– Отец местный был, мать из Симферополя. Была.

– Значит, крымчанин настоящий.

– Получается так.

– Мне нравится Крым. Хочу здесь остаться пожить.

– Да? – Он поворачивается ко мне, и лицо его светится совершенно волшебным светом. – Надо вам тот насос, что в гараже, подключить. Напор будет больше. Я там все знаю. Ведь это я его когда-то ставил… – И как бы предупреждая мой вопрос: – Я сам позвоню.

Я так ничего и не узнаю о нем, хотя позже мне покажут окно квартиры в пятиэтажке, где он живет.

И под окном я увижу старую облезшую модельку советского истребителя – игрушку, привязанную к подоконнику.

Я так ничего и не узнаю.

А пока смотрю, как он, чуть сутулясь, уходит от меня в раннюю крымскую осень. Бредет. Останавливается. Глядит куда-то вверх, на кроны начинающих желтеть деревьев. И, я уверен, лицо его светится в этот момент.

Ровным, каким-то нездешним светом.

«И свет во тьме светит…»

Памяти моей крестной матери Нины Георгиевны Бруни

Сейчас, когда я пишу эти строки, от той жизни, что я тщусь воспроизвести, не осталось ничего.

Только Зеленая книга.

То ли время так умело стирает любое присутствие деталей прошлой эпохи из жизни людей, то ли предметы, да и сами люди столь недолговечны, но прошедшие тридцать два года погрузили в пучину небытия весь материальный мир, что окружал меня тогда, весь реальный мир, что был мною, оставив лишь дымку воспоминаний.