Милый Ханс, дорогой Пётр

Я о хвосте.

– Поджатом.

– Теперь браво. Один волк забежал на территорию другого волка и поджал трусливо. Я доходчиво?

– Вполне. Кто другой?

– Чья территория.

Я показал – чья. Подскочив, поднимаю высоко ногу, изображаю седого Попрыгунчика.

– Ловишь на лету.

– Обострилось все, Валенсия.

Она вглядывается в меня, пальцем погрозила:

– Не пугай.

Со вздохом подбирает с паркета растоптанную уродливую оправу без стекол. Поскорей, стыдясь, убирает с глаз долой, прячет.

Разоружившись, без очков, выглядит прежней, какой давно была, в незапамятные времена.

Я не свожу с нее глаз.

– Валенсия, здравствуй.

Смущена, смотрит близоруко, мир уже другой.

– Ха-ха. Это что же, новая жизнь теперь?

– Старая, пардон. И улыбка к нам вернется.

Она подмигивает:

– У меня, гран пардон, запасные в номере, ты как думал?

Мы стоим посреди зала, одни такие без движения. Пары кружатся вокруг, сменяя друг друга. И тут в танце подплывает к нам Булат, легок на помине.

Он это, он, собственной персоной.

Валенсия не теряет хладнокровия:

– Булат-попрыгунчик, известный в кругах.

– Танцевальных.

– Ну, этих… определенных.

– Ты откуда это?

– Тебе не дано. Любопытный прежний нос, Какаду.

Но седая голова у Элизабет на плече, в паре они Булатом, в чем все дело. И глаза партнерши прикрыты в блаженстве.

Полушепот опять Валенсии:

– Были мужем и женой. Что с лицом, Какаду?

Пара поворачивается медленно, свой у нее ритм, от всех отдельный.

И теперь Булат близко совсем со склоненной головой. И слезы блестят на глазах. Да, плачет он, рыдает, и плечи даже вздрагивают, поверить трудно.

А прожектор из тьмы выхватывает руку Элизабет, не ту, которая на затылке седом, другую, от ласки свободную. Глаза прикрыты, а рука зрячая, сама с глазами, и пальцы в неустанной работе. Ощупывают карманы, поглаживая нежно. Но и внутрь проникают, в глубине шарят, даром, что ли, красивые, длинные.

6

Элизабет впереди в своей шубе, еле поспеваем за ней, за обшарпанным чемоданчиком на колесиках. Коридоры “Шератона”. Из одного в другой переходим. И вот шуба сворачивает, чтобы тут же накинуться на нас с воплем из-за угла:

– Дорогие мои! Боже, как же я соскучилась! Вот вы, вот! Хорошие мои!

Обнимает по очереди каждого и вместе, к себе прижимает страстно, от чувств всхлипывая, а мы растерялись, не понимаем.