«Сашина философия» и другие рассказы

Интересно, а почему так? Может, мы, священники, мало проповедуем? Может, мы, духовенство, малограмотные? С такими мыслями бреду домой. Меня отвлекает женщина, чей огород подходит вплотную к стене храма. Вот и ее церковная жизнь не волнует. Может, я виноват?

– Батюшка, можно вас спросить?

«Ого! – думаю, – неужели духовное шевеление? Отрадно!»

– Конечно! – говорю и добавляю: – Христос Воскресе!

– Ну, это у вас, там, может быть, и воскресе.

– Вообще-то везде и всегда, – отвечаю, – так о чем вы спросить хотели?

– Да вот, у кума мать при смерти.

Он ей гроб смастерил, а сам греха испугался. Спроси да спроси у попа, грех это или нет, когда сын для матери гроб делает?

– Грех, – говорю, – когда человек в церковь не ходит, когда в праздник бездельничает, когда не постится, ворует и сквернословит.

– Да нет, – даму ответ явно не устроил, – это все ерунда! Вот вы скажите, гроб для матери делать – не грех?

Я честно ответил:

– Ничего про гроб для матери Спаситель не говорил.

Да и вообще в Писании ничего похожего не встречается.

– Говорили мне умные люди, – возмутилась дама, – что попы ничегошеньки не знают. Так и есть. Чему вас только в семинарии учат, дармоедов! Лучше у бабки Петровны спрошу. Она-то уж побожественней любого попа будет…

Женщина обиженно побрела к Петровне и долго еще возмущалась у ее калитки:

– Хм… тоже мне… не знает, что грех, а что нет… еще поп… хм… людей учит… Вот Петровна в церковь не ходит, и то знает… не тот нынче поп пошел, не тот…

Пельмень

От холода у Семеныча посинели губы, а у меня уши.

Кадильный дым не тает, а висит снопами в воздухе. В открытые царские врата видны застывшие огоньки на лампадах семисвечника. На улице трещит мороз. Все живое жмется поближе к теплым печкам.

В такие зимы обязательно замерзает насмерть хотя бы один человек.

Перед нами наспех сколоченный необитый и неструганный гроб. Отпеваем пристывшего в сарае односельчанина.

Веселый был человек. И звали его весело – Пельмень. Он и сейчас лежит и беззаботно улыбается. За моей спиной со свечой молится сестра «радостного» покойничка, рядом с ней племянница. Чуть поодаль качается пьяный Футбол, на аналое повис в слезах Топтыжка. Звенит кадило.

Интересные у них имена. Такие же нехристианские, как и все остальное. Семеныч пытался записать новопреставленного в тетрадь сорокоустов и долго вопрошал Футбола, как звали покойного.