Таинственный посох

Скоро умрет, и тогда – ведь у вас, к счастью, разнополые дети – вся квартира окажется вашей!»

Подслушав однажды такой разговор, хозяйка третьей комнаты подманила к себе скрюченным пальцем Софию и, словно змея, прошипела:

– Смерти моей дожидаеш-шься? Зря! Я так просто одна не уйду! Как только почувствую, что скоро конец, так и знай: открою ночью газ, дож-ждусь, чтобы его побольше вышло, да и чиркну спичкой. Мне-то ведь – ха-ха-ха! – терять уже нечего! Сделаю так, чтобы не то что ваши комнаты, но и полдома на улицу вышшибло! А то, может, и не дожидаясь конца, от боли, если укол не поставят вовремя, так с-сделаю! Какая разница: днем раньш-ше, днем позж-же!»

От страха не столько за себя, сколько за детей София опять перестала спать ночами.

Иногда та выходила. С замирающим сердцем София выскальзывала наружу и с облегчением выдыхала, видя, что та всего лишь направляется в туалет.

В конце концов нервы ее не выдержали. И она совершила третий обмен.

О котором стоит сказать только то, что из однокомнатной квартиры на последнем, пятом этаже (в самом пекле, какое только могло быть в том городе), где они оказались и где хозяин второй комнаты, недавно вышедший из тюрьмы мужчина, стал нападать на нее и – самое страшное – на детей, она просто вынуждена была бежать, оставив последний осколок от своей былой прекрасной квартиры – эту комнату, которую и разглядеть толком не успела, – на произвол судьбы.

Куда? Конечно, к родителям! Сначала снова под их неусыпную опеку. Затем, когда они состарились и стали немощны, – уже сама помогая им. Обстирывая, кормя, ухаживая, ставя уколы.

И теперь, после того как они ушли из жизни, – своей запоздало виноватой и благодарной молитвой…

Церковная записка

Была одна из великопостных родительских суббот. Как всегда, в центр храма вынесли канун, перед которым стоял большой стол с целой горой приношений: пакетов с мукой, бутылками подсолнечного масла, кульками с карамелью – да всего сразу и не перечесть.

Ярко горели многочисленные свечи. Мерно позванивало в руках священника кадило. Больше, чем когда-либо, пахло ладаном. Тихо, торжественно, с налетом какой-то таинственной грусти на клиросе пели:

«Покой, Господи, души усопших раб Твоих…»

Каюсь: не доUлжно отвлекаться во время службы. Но тут мне вдруг ясно вспомнилось детство.