Кукушкин мёд

лнце

прыгают и играют

солнце думает: я чёрное, чёрное

я сгораю

солнце сходит с ума

и само говорит с собою

я красное, золотое

зелёное, голубое

Ерофеев день

бесится леший. крестьяне не ходят в лес.

водка на травах – осень на Ерофея.

под ударами взвея под землю уходит бес,

напоследок ещё сатанея.

будто с досады на семь пядей разроет торф,

загоняет зверей по норам, проваливается сквозь

землю, пред этим засунув два пальца в рот

и засвистев, вырывая ряды берёз.

а ты пошёл в лес и с ним пил зелено вино,

а когда, матерясь, он под землю ушёл, с твоих глаз

сошла пелена и остановилось кино,

просмотренное не раз:

лживая лента, о том, как на свете всё

сделано для тебя и желает тебе добра.

как будто холодный пролился – не дождь – тосол,

и ты понял, к чему эта вся пиздорвань, пидорва,

чего этот лес так угрюмо и пристально ждёт,

зачем на осине, качаясь, висит петля,

и что за хульную песню в ветвях поёт

русалка, как пожилая бухая блядь,

что ты должен сделать с собой, с этим миром, со всем,

о чём дохлые звери, как чучела, как трофеи,

молча кричат, населяя падший эдем.

бесится леший. осень на Ерофея.

«Ррр!»

Ррр!

Кто рычит на белом

лотоса цветке?

Кто стирает мир,

нарисованный мелом

на чёрной доске?

Мягко идут чьи лапки

в белом песке,

зима?

Кошка или собака

стирает мир с чёрной доски

ума?

«птичьи следы на снегу…»

птичьи следы на снегу

среди ещё зелёной травы.

замёрзли чёрные торфяные отроги озера.

здесь мы видели рыбака,

и старик в тельняшке выгуливал пса,

да ещё двое велосипедистов проезжали мимо

бурых листьев и чёрных грибов.

теперь – снег. птичьи следы. трава.

островки талого льда. сухие прутья кустов.

Белое озеро – это воронка, врата.

Чёрное озеро – это чаша, опрокинутая в болото,

плавучие острова, донные родники.

Святое озеро – это серебряная тарелка в камышах.

Храм Успения – огромные туи и розы в снегу,

тяжёлый запах ладана и чёрный лакированный гроб

на плечах у мужчин. и женщина, которую поддерживают

за локти,

а она плачет и одновременно вымученно улыбается,

и местный бесноватый-юродивый с талыми глазами,

как уличный голубь-крыса, рыщет в поисках

Милости и милостыни.