Казачьи повести (сборник)

Шутливо расталкивает и хватает встречных казачек, кричит:

– Баб-то, баб! В три ножа не перережешь!.. Ну сторонись, дырявая команда!..

– Ну, ты! Еролом! Толкается, как все равно порядочный!..

– Извините, ошибся… Потому что личность ваша дозволяет…

И с той непринужденной свободой и веселым бесстыдством, которые узаконены молодежью на станичной улице, он шутливо обнял чернобровую Ульяну Губанову, жалмерку, и поднял на руках, делая вид, что хочет унести ее из толпы.

Она хохотала, визжала, отбивалась. Била его по рукам и звонко кричала:

– Вот тужили все: дураки перевелись в станице… А вот какой черт вырос!

– А-а, дураки?! Мы, милая, дураки средней руки: от земи не подымешь… А с тобой за личное оскорбление разделаюсь!.. Говори, чего не пожалеешь, а то зашибну на крышу!

– Да ну тебя!.. Отвяжись, сделай милость! Пристал, как…

– Никишка, держи! Жертвую!

Копылов бросил взвизгнувшую молодую женщину к Терпугу.

– Вот давно кого не видал! – сказал Никифор, удерживая ее в руках.

– Давно не видались, сошлись – поговорить не о чем? Она освободилась от его рук и, поправляя платок, снизу вверх глядела на него веселым, влажно блестевшим взглядом суженных улыбкой глаз.

– Ну как не о чем? Давай в шепты играть… Я тебе, Уляша, давно собираюсь пошептать кой-чего…

– Ну тебя!

Сверкнула на короткое мгновение белая полоска ее зубов. Но оттого, что брови ее в том месте, где сходились, были выше и, расходясь, шли вниз, казалось, будто она собиралась плакать, когда смеялась. А глаза были веселые, наивно-доверчивые, глядели по-детски ясно.

Он взял ее за руки. Тонкие, худые, они как-то особенно покорно свернулись трубочками в его широких ладонях. Поглядел в ее улыбавшиеся, как будто наивные, но немножко и лукавые глаза. Мелкими зыбкими лучами пробежали по лбу короткие морщинки, такие милые и хорошие, – опять засмеялась – мягко звенящим, сдержанным, поддразнивающим смешком.

А ведь правда: нечего сказать.