Казачьи повести (сборник)

– Пусти, Никиша, – сказала женщина тихо, ласково, почти прошептала, и этот пониженный до таинственности голос сладко коснулся его сердца.

– Тут ведь народы всякие есть… За мной сто глаз… Свекор тут прошел давеча. Диверь там, на кулачках… Узнают – беда!

– Уляша, а ведь я как умирал по тебе… ты не знаешь… Вот увидал, ну – не поверишь! – сердце аж… трепещет…

Голос его охрип от волнения, и весь он обессилел.

– Нельзя, моя ягодка… Кабы мне своя воля… Знаешь, свекор у меня какой? Бирюк!

– Да мы ему не скажем…

– Да-а… Нет, он тоже… подземельный дьявол: пронюхает! Уж и распостыл он мне, чтоб ему – где горшки обжигают! – прибавила она тоном задушевной ненависти.

Терпуг помолчал и, чтобы выразить ей свое сочувствие, сказал:

– Жалко, на кулачках не дерется он, а то я бы его сдобрил!

Она рассмеялась и, благодарно сжимая ему руки, проговорила:

– Хоть бы нечаянно как-нибудь! Вроде как не угадал?…

– Да уже я угадаю когда-нибудь! Только, Уляша… так и нельзя повидаться?…

Беззвучно засмеялась и отвернулась.

Не ответила.

– А то что же… пройдет младость ни в чести, ни в радости, – продолжал он убеждать, близко наклоняясь к пей, – А?… нечем и вспомнить будет… Уляша?..

Сердце стучало, и била лихорадка. А крутились уже сзади возбуждающие звуки разгоравшегося боя, крики, гиканье, буханье ударов, слитый топот многолюдного движения.

– Ты на баз выйди… а? Уляша?… Я с садов зайду, на гумне буду ждать… Я ведь обселюцию вашу знаю! Не увидят небось… а?… Уляша?…

Он наклонился близко к ней.

Хотелось обнять и прижать ее крепко-крепко. Смеясь и отбиваясь, она вырвалась. Губы его все-таки успели коснуться влажных зубов ее, и весь он вспыхнул и задрожал от этого прикосновения.

– Беги дерись… Чего ж ты? – крикнула опа, убегая и смеясь. – Бьют ведь ваших-то!..

III

Терпуг подвел баркас к невысокому пряслу, наполовину вытащил его из воды и, вставши на нос, бесшумно, не прикасаясь к старой городьбе, перескочил в сад – там, где он не был затоплен водой.

Верховая вода, поздняя, дружная и теплая, затопила левады, сады, гумна.

Было хорошо и весело, не похоже на привычную картину станицы, ново и празднично. Пахло свежей смолой от лодок и сырой свежестью от воды. От реки, за две версты, несся немолчный, играющий шум и раскатывался вширь размашисто-вольной, мягкой трелью. Сливался с беспокойно-радостными, призывными голосами весенней ночи, растекаясь в ее зубчато-перескакивающих свистках, неожиданно быстрых, порывистых, страстных.