Казачьи повести (сборник)

– Какая тут жизнь – копейки добыть неоткуда! Добейся тут!.. Подойдет статья, заработаешь гривенник-другой, оживешь на минутку. А там опять нужда. Так всю жизнь до гроба, как кобель на обрывке и вертишься… И ни отколь ничего. Один труд, а взамен ничего нет, – какое тут правосудие?…

– Шел бы ты в попы, Тимофевич, – голос у тебя дозволяет, – весело заметил Терпуг, – Духовенству жизнь хорошая… Посмотри, у о. Василия живот-то какой!..

– Господа офицеры тоже хорошо живут, – прибавил Савелий Губан без улыбки, но с той прозрачно-прикрытой, спокойной иронией, которая привычна людям деловым в разговоре с пустыми, ненужными им людьми.

– Что касается офицеров, то должен вам заметить, что это голь, – возразил писарь. – Духовенство, действительно… Как говорится: попу да коту… А офицерство – тоже, как наш брат, нередко без штанов щеголяет…

– Какой офицер, Иван Степаныч! – горячо воскликнул Копылов. – Позвольте, я с вами не согласен. Какой офицер! Есть, например, из фамильных – громчей попов живут! Я денщиком был у сотника фон-Рябина – вот офицер так офицер! Всем офицерам офицер, царство ему небесное!.

– А между прочим, Савелий Фоломевич, – обратился он вдруг к Губану, – время-то, конечно, праздничное, а чего его зря терять?… Вот с покупочной, господа, проздравьте старика… И дешевенько отдал, ну – старик хороший… уважить надо…

Длинный, сухой Савелий равнодушно отнесся к лести и пальцем поманил слесаря в горницу – для секретного разговора. Терпуг догадывался, что Копылов продал пай уже не в первые руки и, как всегда, пойдет судебная волокита между такими вот прижимистыми хозяевами, как Савелий, но одобрил это в душе.

– Что же, пошли Бог травки доброй!..

Но Губан на это пожелание не ответил ничего. Чувствовалось по его бурому, морщинистому затылку, что он презирает всю эту компанию праздно болтающих, нестоящих людей, и если бы не нужда в писаре и не необходимость закрепить на бумаге, в силу которой Губан верил, сделку с Копыловым, – он не стал бы терять тут время.

– Всем офицерам офицер был сотник Егор Егорыч, – повторил Копылов гордо. – Я повидал у него всякой всячины! Сапоги – дешевле четвертного за пару никогда не платил… А одежи этой сколько… у-у, б-бра-тцы родимые!

Он восторженно покрутил головой и смолк от избытка нахлынувших воспоминаний.

– У него была мамзелька.