Казачьи повести (сборник)

По короткому, независимому вопросу, прозвучавшему отнюдь не искательно, как бывает, когда намерены просить в долг, наблюдательный Рванкин решил, что должны быть у покупателя наличные. Спрашивают о кашемире – значит, не от нужды, а пофрантить хотят. На лице Федота Лукича расцвела сугубая готовность и ласковость.

– Вам для рубах? – дружески-воркующим голосом спросил он, наклоняясь корпусом вперед.

– Для рубах.

– Какой же вам будет угодно, какого колеру?

– Давай, какой ближе! – с некоторой суровостью проговорил Терпуг.

– Фасонистого подай! – небрежно прибавил Копылов.

– Предложу я вам в таком разе бордовый… Практичный колер: как не маркий, так и в носке первейший сорт! Есть, конечно, зеленый, есть колер сенжант, но за энти не ручаюсь: цена выше, а в носке не могу рекомендовать. А уж за этот будьте спокойны! Как за сына родного заверю! Практичнее не найдете. Благодарить будете!..

Рванкин с особенной, привычкой выработанной ловкостью выхватил из разноцветных кусков, лежащих на полках, именно тот самый кусок, который требовалось возможно скорей сбыть с рук, и с артистически-щеголеватой небрежностью кинул его на полок перед покупателем.

Копылов пощупал материю, лизнул языком пальцы и потер ее, потом вынес к дверям, хотя свету в лавке было достаточно, вопросительно поглядел на Терпуга.

– И цена, заметьте, не сердитая, – особенно приятельским голосом сказал Рванкин. – Без лишнего – девять гривен.

– За девять гривен сам носи! – усмехнувшись, возразил Терпуг.

– С людей по рублю кладу! – искренно и убедительно сказал Рванкин, понижая голос до шепота, чтобы кто со стороны не услышал об его особом благоволении к ним, к Терпугу и Копылову.

– Сами, господа, знаете: товар дорожает. Не мы цену накладываем, нам накладывают. Вы извольте взглянуть: ширина! Будьте любезны! Весь Хопер перепрудить этой шириной можно!

Копылов постоял как бы в некотором размышлении и нерешительности.

Потом, отогнувши черный, набухший, плохо распрямлявшийся указательный палец, решительно ткнул на материю и сказал:

– Режь на две рубахи!

Было немножко странно Рванкину, что не стали торговаться, – он дошел бы и до полтинника. Он привык к тому, чтобы в его лавке торговались до изнеможения, даже любил этот спорт, в особенности на досуге, потому что тут во всем блеске развертывалось его красноречие.