ЦДЛ

Ароматы заокеанских пекарен! Как мало напоминал он наш – мокрый от недопека, колючий от мякины, замешанный, как саман, ногами, крохами выдаваемый по карточкам – хлеб!

Однажды на банкете в Кремле А. Толстой доверительно рассказывал Сталину про парижскую жизнь. «Гастрономия – французское слово… Ну а девочки… Если б вы знали – какие там девочки!..» Но, спохватившись, вдруг испугался и на всякий случай понес белоэмиграцию за ее упадничество и продажность.

Но и после этого испуг не прошел. Напротив, усилился. И тогда он хлопнулся оземь бесчувственно пьяным.

«Увезите домой этого милейшего человека! – сказал Сталин тут же подскочившим охранникам… – И, ради бога, не уроните его по дороге…» Но едва его те водворили на сиденье тотчас подкатившего автомобиля – мгновенно очнулся. Пригладил свои редеющие волосы. И, улыбнувшись шоферу, сказал: «Ничего, дома доужинаю».

– Хотите, расскажу вам новый анекдот? Вчера придумал. И, не дожидаясь нашего поспешного кивка, Толстой стал рассказывать:

«Околица деревни. Тишина. Хруст снега под чьими-то ногами. Все явственней приближающиеся шаги. Стук в окошко.

– Кто там?

– Я…

– Кто ты?

– Да я, Глашка, Иванова дочь…

– Косого, что ли?

– Ага.

– Чего тебе, Глашка?

– Сито.

– А зачем тебе сито?

– Да батька в творог насрал!»

ЦДЛ… Смотрит Толстой с портрета.

Что-то с трудом вспоминает. Я же много лет спустя напишу «Натюрморт»:

Лежит еще не сжеванная снедь,

Отбрасывая тень живым на радость.

Любая худоба счастливей рядом с ней

И хочет сытой энергией покраснеть

С чужими румянцами рядом.

Отбросив в пальцы дрожи жажд,

Прикрывши наготу тарелок голых —

Творит художник непочатый жанр,

Рисуя первозданный голод.

И не традиционные провалы щек

Слабеющей выводит кистью —

Он, не обедавший еще,

Рисует гимн костей,

С которых каплет мясо,

И глухарей с кроваво-красной рясой,

Салатов пёстрые ковры,

Хрустящие подглазья рыб,

Капканы блюд с примерзшей в сале птицей,

Салфеток накрахмаленную зыбь,

Глотков протяжный звук…

Еды неотвратимый принцип

Шевелит сны у самых его рук.