Вольтерьянец

Если на меня налетит гроза, я прячусь в укромное место, если меня жжет слишком солнце, я надеваю шляпу. Не спрячься я от грозы, – меня убьет молнией, не накройся от солнца, – я получу солнечный удар. Тут тоже стихийная сила, от которой я должен защищаться, я неизбежно обязан сделать над собой усилие, промолчать, когда нужно, улыбнуться, когда этого желают. Иногда трудненько, иногда я не справляюсь с собою и потом жестоко пеняю на себя; сделаю ошибку, а потом должен поправлять ее.

Вот и теперь ошибка – что беседую с вами, не зная, как принята ваша выходка. Ведь непременно доложат его светлости о нашей беседе; но я не могу не доставить себе этого удовольствия.

– Вы странный человек, – заметил Сергей, – и, простите меня, мне кажется, вы совершенно неправы; но у вас, по крайней мере, все же есть какое-нибудь оправдание.

– Да, оправдание, – твердо проговорил незнакомец, и если бы вам была известна моя деятельность, если бы вы знали, сколько я воюю, как бываю лют в правде, вы бы меня, пожалуй, и не обвинили.

Не почитайте меня за хвастуна; Бог даст, еще придется встречаться с вами, еще побеседуем, еще поспорим, а пока дозвольте рекомендовать себя в ваше благорасположение и надеяться, что вы не откажете мне в вашем знакомстве. До сердца вы меня тронули, государь мой!..

– Очень рад познакомиться с вами, – улыбаясь, сказал Сергей, – но вы вот знаете, с кем говорите, а я вашего имени не знаю?!

– Ах, ведь и то верно, я позабыл совсем, прошу любить да жаловать – Гавриил Державин!

Но Сергей даже не успел выразить своего изумления.

Дверь распахнулась, и на пороге показался князь Зубов.

VII. Его светлость в духе

Зубов уже был не в халате. Он успел переодеться в богатый мундир, зашитый золотом и увешанный осыпанными бриллиантами звездами, среди которых выделялся портрет императрицы, так и сверкавший крупнейшими солитерами.

Теперь, в этом блестящем мундире, плотно облегавшем его тонкий стан, он казался еще меньше ростом, еще худощавее. Он старался придать себе величественный вид, но это никак ему не удавалось, он по-прежнему походил на «петиметра». В нем оставалась прежняя суетливая, нервная манера, с которой он, бывало, восемь лет тому назад перебегал от одного к другому, стараясь всем понравиться, всем подслужиться.