Год четвергов

Разорвать бесконечный обет молчания, родившийся в момент передачи двухсот тысяч, поблагодарить от души, попросить прощения за всё и простить самой.

Два года минуло с момента их последнего разговора.

Тогда Вера ещё не знала, что мать сменила номер телефона. Да и телефон сам пропал, точнее, был изъят толстым волосатым медбратом в интернате для престарелых за «ненадобностью полезных гаджетов бесполезным бабкам». Не знала Вера и того, что в интернат мать сдал Верин единоутробный брат Василий, после того как её разбил частичный паралич после инсульта.

Что Василий теперь обитает один в той самой роскошной трешке на Невском с новым дорогущим ремонтом в стиле хайтек. Благо, матушкины средства, годами копившиеся в валюте и низколиквидных акциях, позволяли Василию жить на широкую ногу и не слишком утруждать себя карьерными скачками в офисе за Фонтанкой.

Не узнает Вера и того, что мать в интернате подолгу просиживает одна на пружинистой коридорной койке в застиранном напрочь халате и смотрит-смотрит-смотрит в маленькое окно, за которым листья бледно-ржавым ковром устилают дорожку к воротам, что уже не откроются для неё.

Плачет уже нечасто, как в начале своего бесконечного пути в интернате, всё реже глаза её наполняются слезами при мысли о ненаглядном Василии, все чаще сердце корёжит мысль о нелюбимой дочке Верочке от нелюбимого мужчины, но Вера никогда не узнает и об этом…

Светлана Сурикова

Этюд Ботвинника

В нашем подъезде, прямо над нами, жил Вовка. Его семья считалась неблагополучной: родители пили, а когда денег на выпивку не хватало, отец вымещал зло на жене и сыне.

Вовка часто приходил в школу с синяками.

– Алеш, меня тревожит твоё общение с этим мальчиком, – мама кивнула на потолок.

– Да уж, – вздохнул отец. – Что из него выйдет? С такими-то родителями…

– А помочь ему можно, мам? – спросил я.

– Макаренко ты мой доморощенный, – мама обняла меня за плечи, – чем же ему помочь…

* * *

На десятилетие родители подарили мне шахматы.

В складном деревянном коробе лежали изящные фигурки, покрытые лаком. Отец показал, как они ходят, разъяснил суть игры и вручил книгу с этюдами Ботвинника.

Чаще всего я разбирал упражнения во дворе на скамейке.

– Что за игра у тебя такая, научить можешь? – я обернулся, за спиной стоял Вовка.

Я рассказал всё, что знал про шахматы, а потом мы играли до позднего вечера.

Утром он снова ждал меня на скамейке: его лицо и руки были в синяках и ссадинах.