Женщины без мужчин

«Что мне делать?»

Подумала, пойдёт расскажет всё Хушангхану и его жене. Девочку, как-никак, поручили им.

«Девочке всего пятнадцать, а тут такое…»

Хушангхан непременно изобьёт Фати. А потом её выгонят. И конечно, Фати убьют её братья.

«Что мне делать?»

Махдохт подумала, что сейчас же соберёт чемодан и – в путь. Вернётся в Тегеран, это, во всяком случае, лучше, чем жить в страхе.

«Ну?»

Не зная, что делать, она в испуге обернулась. Девчонка, с чадрой наизнанку, шла в её сторону, волоча ноги. Лицо исцарапанное, красное.

Говорит:

– Хозяйка, милая…

И упала к ногам Махдохт.

«Воет как собака».

– Поди прочь, мерзавка.

– Нет-нет, хозяйка, дорогая, милая… Дорогая, родная моя…

– Замолчи и дай пройти.

– Я всё, что хочешь, для тебя сделаю, только маме не говори, она же убьёт меня…

– А кто собирается говорить твоей маме?

– Клянусь, он придёт свататься, завтра же придёт и моему отцу скажет!

Махдохт пришлось дать обещание молчать, только чтобы Фати отцепилась. Когда её ног касались руки девчонки, Махдохт всю выворачивало.

Фати, похожая на истоптанную тряпку, вернулась в дом, и Махдохт глубоко вздохнула. Ей хотелось плакать.

С того случая прошло три месяца. Лето на днях подходило к концу. Пора была возвращаться в город, и никто до сих пор не знал, почему садовник Ядолла вдруг взял и исчез.

«Странное дело, он сам много раз говорил, что никогда не уйдёт…» – удивлялся Хушангхан.

Нужен был новый смотритель, чтобы за зиму дом не растащили на кирпичи.

А то ведь любой мог сколотить четыре кушетки на берегу реки и по пятницам сдавать за тридцать туманов всяким гулякам. Так рассуждал Хушангхан, и все были с ним согласны.

Вдруг из глубины сада раздался хохот девчонки. Она увела детей играть, и было неизвестно, чему их там учит. Махдохт нервно ходила по своей комнате, стуча кулаками по стенам и двери. Переживала за детей.

«Вот бы девка оказалась беременной, чтоб убили её».

Хорошо было бы, если бы Фати забеременела. Все братья разом накинулись бы на неё и лупили, лупили бы, пока не помрёт под их руками и ногами.

Как бы было хорошо. Детей бы никто не развращал.

«Моя девственность как дерево», – вдруг подумала Махдохт.

Ей нужно было срочно посмотреться в зеркало. Нужно было увидеть в зеркале своё лицо.

«Может, я поэтому зелёная».

У неё было смуглое зеленоватое лицо, отливающее ещё и желтизной. Под глазами испещрено морщинами, а на лбу вздутая жила, которую ничем не скрыть.