Голый хлеб. Роман-автобиография

Я как-то раз видел, как один из них подобрал куриный скелет и обсасывал куриные кости, приговаривая: «У жителей этого дома такая интересная помойка, там столько всего…» Для них же я был голодным пацаном, пришедшим из чужих мест:

– Он из Рифа. Он пришел из тех краев, где голод и убийцы.

– Он не умеет говорить по-арабски.

– Все рифцы больны, и везде, куда они приходят, они приносят с собой голод.

– Даже животные у них больны.

– В любом случае, мы не едим их животных. Кроме того, из-за них они становятся еще более больными.

– Да, когда умирает корова или овца, они все равно их съедают. Они едят падаль.

Это презрение к жителям Рифа распространялось и на тех, кто спустился с гор. Разница была лишь в том, что рифцев считали предателями, а горцев – несчастными простаками.

У нашего соседа было грушевое дерево, на котором всегда висело много плодов. Я часами напролет разглядывал его груши. Как-то утром он застал меня за тем, что я пытался сбить одну сочную грушу тростниковой палкой.

Он стащил меня на землю. Я попытался вырваться из его рук. Мне было так страшно, что от испуга я наделал в штаны.

– Это он портит наши груши, – сказал сосед своей жене. – Хуже тли. Он их больше давит, чем ест. Настоящий крысёныш!

Женщина ласково спросила меня:

– Где твоя мать, дитя мое?

– Она ушла на базар продавать овощи.

– Не плачь. А отец?

– В тюрьме.

– В тюрьме?

– Да, так точно, в тюрьме.

– Бедняга. А почему он в тюрьме?

Она повторила свой вопрос, гладя меня по лицу:

– Скажи мне, почему твоего отца посадили в тюрьму?

Я решил про себя, что откровенность в данном случае может повредить достоинству моих родителей.

– Не знаю почему. Мама знает.

Мужчина и женщина о чем-то поговорили между собой. Может быть, они собирались оставить меня у себя в доме. Здесь же была и их дочь, она шлепала босиком; руки у нее были чистые, белые, мокрые. Матери и дочери было жаль меня. Но только не мужчине. Он, не собираясь вдаваться в детали, хотел наказать меня, хотел дать мне почувствовать мою вину.

Схватив меня за руку, он потащил меня в комнату, битком-набитую всякой рухлядью, что-то вроде свалки, и сказал мне:

– Посиди-ка пока вот тут. И не реви. Если будешь плакать, я хорошенько проучу тебя вот этим прутом.

Так я впервые узнал, что такое тюрьма. Домашняя тюрьма. Странно. Люди, которые были совершенно чужими моей семье, имели право распоряжаться моим телом и решать мою судьбу.