Я тебя никогда не забуду…

Зияет яма в центре парка.

Кто посадил тебя, секвойя?

Кто слушал древо вековое?

Табличка в тигле сожжена.

Секвойи нет.

Но есть она!

В двенадцать ровно

ежесуточно

над небоскребами

светла,

сияя кроной парашютовой,

светя

прожектором ствола,

торжественно-озарена,

секвойи нет,

и есть она.

Вот так

салюты над Москвою

листвой

таинственной

висят.

У каждого своя Секвойя,

мы Садим Совесть, Словно Сад.

Секвойя – свет мой и товарищ

в какой бы я ни жил стране,

среди авралов и аварий,

среди оваций карнавальных,

когда невыносимо мне,

я опускаюсь, как в бассейн,

в ее серебряную сень,

ее бесед – не перевесть..

Секвойи – нет?

Секвойя – есть!

1961

Из книги «Антимиры»

Монолог Мерлин Монро

Я Мерлин, Мерлин.

Я героиня

самоубийства и героина.

Кому горят мои георгины?

С кем телефоны заговорили?

Кто в костюмерной скрипит лосиной?

Невыносимо,

невыносимо, что не влюбиться,

невыносимо без рощ осиновых,

невыносимо самоубийство,

но жить гораздо

невыносимей!

Продажи.

(я помню Мерлин.

Ее глядели автомобили.

На стометровом киноэкране

в библейском небе,

меж звезд обильных,

над степью с крохотными рекламами

дышала Мерлин,

ее любили…

Изнемогают, хотят машины.

Невыносимо),

невыносимо

лицом в сиденьях, пропахших псиной!

Невыносимо,

когда насильно,

а добровольно – невыносимей!

Невыносимо прожить, не думая,

невыносимее – углубиться.

Где наша вера? Нас будто сдунули,

существованье – самоубийство,

самоубийство – бороться с дрянью,

самоубийство – мириться с ними,

невыносимо, когда бездарен,

когда талантлив – невыносимей,

мы убиваем себя карьерой,

деньгами, девками загорелыми,

ведь нам, актерам,

жить не с потомками,

а режиссеры – одни подонки,

мы наших милых в объятьях душим,

но отпечатываются подушки

на юных лицах, как след от шины,

невыносимо.

Ах, мамы, мамы, зачем рождают?

Ведь знала мама – меня раздавят,

о, кинозвездное оледененье,

нам невозможно уединенье —

в метро,

в троллейбусе,

в магазине.