Лысая. Твоя жизнь изменилась, но она продолжается

Но словно появилась какая-то черная дыра, которая поглощает все живое. А вонь, кстати, тоже пропала.

Это было умирание.

Я не узнала, слово даю, не узнала женщину, лежащую на подушках. Худая, с достаточно длинными, разметавшимися по подушке волосами, с заостренными чертами лица, она тихонько стонала. Я встала как вкопанная у порога, пока дедушка не подтолкнул меня в спину.

Я села на табуретку у кровати, а дедуля устроился на полу и дал мне руку. Он старался меня поддержать, но я почти на него не смотрела. Я, как кролик перед удавом, смотрела в остекленевшие, глядящие сквозь меня неживые глаза.

Если бы не редкие стоны, вырывающиеся из приоткрытого рта с идеальными коронками зубов, я бы решила, что она уже умерла. Прямо на меня из бабушкиных глаз смотрела ледяная смерть. Ее лицо позже даже мама описала, как «маска смерти». Я сама не сказала бы лучше.

Я поняла, что она где-то очень далеко и мне надо до нее дозваться, докричаться, достучаться…

– Я тебя очень люблю! – отчетливо и, вероятно, громче, чем следовало, сказала я.

 – Ты свет моей души.

Глаза продолжали оставаться равнодушными, но через некоторое время изо рта вырвался не то стон, не то свист, не то шепот.

– Я тоже тебя очень люблю…

И все, что я ни пыталась ей рассказать, она больше ни на что не ответила. Лишь смотрела на меня в упор невидящими глазами, в которых словно была ледяная черно-синяя пустота. Смотрела и стонала.

Я больше не могла выносить этого. Это худшее, что я видела в жизни. Еще никогда мне не требовалось столько самообладания, сколько в этот момент.

Я боюсь этого больше всего, но не нет, я сижу тут и не могу удариться в панику, зарыдать или убежать и спрятаться.

Тут дедуля поднялся и достал из шкафа 1000 рублей одной бумажкой и протянул мне.

– Ты что? Зачем? Не надо! – уже почти ревела я, отводя его руку.

– Ну-ка бери! Бабушка хотела, чтобы ты взяла! Она просила!

Я забрала.

– Спасибо! – сказала я ей.

Я попыталась говорить, как мне казалось, что-то хорошее, но она явно то ли не понимала, то ли не реагировала.

– Я тебя очень люблю, – повторила я. Поднялась, поцеловала ее в щеку, коснувшись случайно щекой ледяного кончика ее носа. Я выпрямилась, развернулась и ушла, но почти тут же вернулась, взглянула на нее еще раз. Она тихонько стонала, вероятно, от боли. Энергетика была ужасная. Я убежала.

Дедушка пошел провожать меня к лифу.

– Обещай, что жить будешь и ничего с собой не сделаешь! – потребовала я.

– Обещаю, – сказал он.