Где наша не пропадала

Он, в общем-то, несильно афишировал свое прошлое, но шило в мешке… сами знаете.

Первым пришел в себя самый заинтересованный из нас и как-то подозрительно тихо выговорил:

– Ты что! Хочешь сказать, что я хуже власовцев?

Минаич тертый калач, без суеты, но и не мешкая, переместился на другую сторону стола, сначала обезопасился, а потом принялся успокаивать:

– Ни в коем случае, Юра, как можно. Власовцы с расчетом в драку ввязались, надеялись, что благодарные чехи им приют дадут, правда, не дождались, но это естественно.

А вы люди подневольные, подвиг ваш бескорыстен. Зато сами остались на свободе.

Обиженный кисло усмехнулся и поблагодарил:

– Спасибо, утешил.

А Минаич ему:

– Да на здоровье! – Смекнул, что бить не будут и пропел: – «Сто тысяч улыбок ты мне подарила, и я не забуду хороших минут, рассветная Прага, красавица Прага, тебя золотою недаром зовут».

Песенку, разумеется, не по этому случаю сочинили, значительно раньше, но завклубом умел ввернуть из хорошо забытого.

Потом ребята поселковые рассказывали, что запил он сразу, как из армии вернулся. Не вглухую, конечно, на работу все-таки устроился, да и здоровьишком не обделили, не алкоголик же. В глаза, по крайней мере, не бросалось. Не он первый, не он последний после дембеля тормоза отпускал. Может, и успокоился бы. Но весной случилась заваруха на Даманском. Ненужный остров с китайцами не поделили. Там совсем другая история и стрельба другая. Только Юрка вникать не стал. Его и перекосило, и заклинило.

Как, мол, так? Почему про погранцов и в газетах, и по радио, а про них ни слова? Они что – в Прагу пивка попить зарулили? В самоволку туда сбегали? Бабанскому звезду Героя на грудь, а ему позорным коленом под зад. И так далее. Чем больше выпьет, тем больше обид. Чем больше обид, тем больше крику.

Народ-то к нему с понятием относился. Видно было, что не врет парень. Потому как сочинять не умел. Врущие, они всегда по-разному рассказывают: сегодня – одно, завтра – другое, каждый раз чего-нибудь прибавляют и обязательно героем себя выставят.

Если бы его на придуманные подвиги потянуло, там бы сразу толпы чешских красоток сбежались и реки крови потекли бы. А тут даже морду никому не набил. Потому что о больном изливал, не до хвастовства. Парень один засомневался, что Юрка за автомат схватился, когда бутылка по башке звезданула, так он без разговора въехал ему между глаз. Все ему казалось, что не верят, а если верят, то осуждают.