Где наша не пропадала

В дверях пробка набивалась, и все спрашивали:

– Зеленка еще не выступал?

А что бы вы хотели – Тарапуньку только по радио можно услышать, если повезет, а тут, как живой, и не хуже настоящего. Идут после концерта и пересказывают друг другу, как Филипп Григорьевич мартышку с очками изображал, слова коверкая. В больнице-то он нормально говорил, а на сцене специально, чтоб смешнее было: «Здоровэньки булы и дывысь, як Хвынья пыраги пэчэ, уси варота у тэсти».

И приехала на поселок семья специалистов. Армяне, как ни странно.

Его звали Хачик, ее – Кнарик, а пацаненка и того смешнее – Гамлет. Поселковые кумушки за ребенка мамашу пристыдили – зачем такого красивого мальчика Хамлетом дразнит. Я, кстати, и в Сибири одного Гамлета встретил, отличный хирург и рыбак заядлый, он меня научил рыбу стальной ложкой шкерить и уху без костей готовить, как-нибудь после расскажу.

Приехали они зимой. Ну, непохожие. Ну, пооглядывались на них первые дни, а потом привыкли. Хачик без шапки ходил, так поселковые фраера, у кого кудряшки водились, быстренько моду переняли.

В общем – прижились. На Восьмое марта концерт в клубе. И вышла приезжая Кнарик на сцену. И спела две песни: «На тот большак…» и «Темно-вишневую шаль». Но как спела! Туши свет. Вот говорят – медовый голосок с ума сводит, сладостью пьянит и прочие у-тю-тюшеньки. А у нее все наоборот, какая там сладость – полынь голимая, и такая густющая, аж дух перехватывает. Всего два раза ее слышал, столько лет прошло, а как сейчас помню. И, главное, слова не коверкала, хоть и нерусская была.

На другой день только и разговоров про темно-вишневую шаль. Кто на концерт не попал – ахают, не верят. А следующие выступления только на майские праздники, почти два месяца ждать. Особо нетерпеливые на репетицию пробрались, сначала под дверью подслушивали, потом осмелели, да нарвались на Филиппа Григорьевича. Выставил с треском, чтобы не отвлекали, и в дверную ручку с внутренней стороны ножку стула вставил. Правда, к концу репетиции подобрел, вышел покурить с парнями и свой концерт устроил, такие анекдоты травил, на весь клуб хохот стоял, сначала свежачок выдал, а потом старые, которые раньше про евреев рассказывал, на армянский манер перелицевал.

Дождались и до праздников. Вышла Кнарик на сцену, пять песен спела, а публике все мало, хлопают и хлопают. Еле отпустили. И так получилось, что Филипп Григорьевич сразу после нее выступал, он уже и здоровэньки булы крикнул, а из зала все еще «бис» орут – Кнарик требуют.