Богомолье. Повести и рассказы

«– Триста двадцать сему насчитал! – кто-то кричит с забора, – во сила-то какая…

Про какую он силу говорит?

– А про святую силу, – шепчет мне Кланюшка, от радости задыхается в захлебе, – Господня сила, в ликах священных явленная… заступники наши все, молитвенники небесные!.. Думаешь, земное это? Это уж самое небо движется, землею грешной… Господни слуги, подвигами прославлены вовеки… сокровища благих…

Кажется мне: смотрят Они на нас, все святые и светлые. А мы все грешные, сквернословы, жадные, чревоугодники… Осматриваюсь и вижу – сапожники, скорняки… грязные у них руки, а лица добрые, радостно смотрят на хоругви, с мольбой взирают…

Не помню, снились ли ангелы.

Но до сего дня диво во мне нетленное: и колыханье, и блеск, и звон, – Праздники и Святые, в воздухе надо мной – небо, коснувшееся меня».

Вот такая русская проза. Небо ее, коснувшееся нас.

Повести

Неупиваемая чаша

Дачники с Ляпуновки и окрестностей любят водить гостей «на самую Ляпуновку». Барышни говорят восторженно:

– Удивительно романтическое место, все в прошлом! И есть удивительная красавица… одна из Ляпуновых.

Целые легенды ходят.

Правда: в Ляпуновке все в прошлом. Гости стоят в грустном очаровании на сыроватых берегах огромного полноводного пруда, отражающего зеркально каменную плотину, столетние липы и тишину; слушают кукушку в глубине парка; вглядываются в зеленые камни пристаньки с затонувшей лодкой, наполненной головастиками, и стараются представить себе, как здесь было.

Хорошо бы пробраться на островок, где теперь все в малине, а весной поют соловьи в черемуховой чаще; но мостки на островок рухнули на середке, и прогнили под берестой березовые перильца. Кто-нибудь запоет срывающимся тенорком: «Невольно к этим грустным бере-га-ам…» – и его непременно перебьют:

– Идем, господа, чай пить!

Пьют чай на скотном дворе, в крапиве и лопухах, на выкошенном местечке. Полное запустение – каменные сараи без крыш, в проломы смотрится бузина.

– Один бык остался!

Смотрят – смеются: на одиноком столбу ворот еще торчит побитая бычья голова.

Во флигельке, в два окошечка, живет сторож. Он приносит осколок прошлого – помятый зеленый самовар-вазу и говорит неизменное: «Сливков нету, хоть и скотный двор». На него смеются: всегда распояской, недоуменный, словно что потерял. И жалованья ему пять месяцев не платят.

– А господа все судятся?! – подмигивая, удивляется бывалый дачник.

– Двадцать два года все суд идет.