Рядом с алкоголиком. Исповедь жены

Я все больше запутывалась в своей собственной зависимости.

Отрицание и оправдание. Самые ужасные симптомы поведения того, кто живет с алкоголиком.

Отрицание – страшная вещь. Оно укореняется в вашей душе так глубоко, что вы не способны на объективные оценки, даже если факты говорят о другом. Мой любимый не может быть алкоголиком! Я, к примеру, собственными глазами видела, как Рихард опорожнил большущую бутылку виски. А позже упрямо твердил, что он не мог выпить ее сам. Или что там еще полбутылки оставалось. Знание того, сколько он выпил в действительности, знание алкоголизма вообще причиняло такую боль, что проще было лгать и убеждать себя – это надуманная проблема.

Ее просто нет.

Оправдание тоже не радость. Я была полна рвения заботиться о бедняжке-алкоголике, который сам не справится, я хотела помочь ему. Но своим постоянным вмешательством я полностью лишила Рихарда чувства ответственности. На некоторые последствия своего пьянства он даже не реагировал. Если человек может упиться в стельку и ему ничего за это не будет, какой урок он извлечет? Что напиваться в стельку – это норма.

Но тогда я этого не понимала. Только позже я обнаружила, что жены алкоголиков часто звонят мужу на работу и сообщают, что он приболел, в то время как он отсыпается дома после запоя. Что любящие подружки отправляются на вечеринку одни и рассказывают, что их милый, то есть алкоголик, слег с гриппом и ему плохо.

Рихарду никогда не приходилось что-либо объяснять. Обычно задачу оправдания я брала на себя.

Я понятия не имела, что тем самым оказываю ему медвежью услугу.

Или имела?

Возможно.

Но и в этом случае все соответствовало общей модели поведения.

В отрицании я стала спецом. Ежедневно приходилось отрицать многое. Было так чудесно не видеть реальность и делать вид, что все идет как надо. В то время я часто встречалась с воспитательницами садика и болтала с ними о том о сем. Мне нравилось прогуливаться с Мирандой, спящей в коляске, рассматривать птиц на площади, наблюдать, как весна медленно переходит в лето.

Миранда все больше обходилась без сна, видя меня, смеялась, и я ей отвечала улыбкой, но иногда чувствовала, что моей улыбке не хватает искренности. Как будто я задавалась вопросом: а чему улыбаться? Чему радоваться? Своей прекрасной дочери, конечно. Но что дальше? По существу, в моей жизни не осталось ничего, чему можно было радоваться.

Я надеялась, что боль, которая ни на миг не отпускает, со временем утихнет. Только бы Рихард бросил пить.