Чайльд Гарольд

Вдруг привела конвенция в движенье

Все перья, руки, ноги, языки;

Мэр, альдермэн забыли угощенье;

Церковные проснулись парики,

И Коббет сам, молчавший от тоски

Семь дней, вскочил в порыве чудотворном,

Крича, что могут только дураки

Себя связать условием позорным.

Мычащий зверь взревел – и сном заснул покорным.

IV.

Все вопияли к Небу… Слыша глас

Короны нашей преданных вассалов,

Решило Небо строго в тот же час

Расследовать поступки генералов.

Но Милость их взяла под свой покров,

Зане они врагов своих щадили

(Иль милостивы судьи к Бингу были?)

Закон для плутов, не для дураков.

Итак, друзья, – живите на здоровье,

Благословляя судей хладнокровье.

32

Байрон и Гобгоуз отплыли из Фальмута 2 июля 1809 г., прибыли в Лиссабон 6-го или 7-го, а 17-го из Альдеи Гальбеги («первая станция от Лиссабона, куда можно попасть только водой») поехали верхом в Севилью. «Лошади здесь превосходные, – мы проезжали по 70 миль в день», писал Байрон Годжсону и своей матери, 6 и 11 авг.

33

«Размеры Мафры громадны: в ней помещаются дворец, монастырь и великолепная церковь. Шесть органов по своему изяществу красивее всех, когда-либо иною виденных; мы их не слыхали, но нам говорили, что их звук соответствует их красоте. Мафру называют португальским Эскуриалом» (Прим. Байрона).

Мафра построена (1717–1730) королем Жуаном V.

«Несчастная королева впоследствии совершенно сошла с ума, и доктор Уиллис, который вообще очень удачно справлялся с королевскими головами, ничего не мог с нею сделать».

Мария I (1734–1816), бывшая женою своего дяди, Педро III, царствовала сначала вместе с ним (1777—86), а потом одна. Смерть супруга, любимого духовника и затем – сына так на нее подействовала, что королева впала в меланхолию. После 1791 г. она была королевой уже только номинально, а в 1799 г. ее сын Мария-Хосэ-Люис был назначен регентом.

34

Если Байрон (ср. строфу XLIII) на пути из Лиссабона в Севилью проезжал по равнине Альбуэры, то он должен был переехать через испанскую границу между Эльвасом и Бадахосом.

35

Байрон, по-видимому, уже успел настолько ознакомиться с испанским языком, что был в состоянии понимать и ценить произведения народной поэзии, не имеющей себе ничего подобного в Европе. Он перевел одну из лучших баллад о гренадской войне, «Romance muy doloroso del sitio у toma de Alhama».