Караван-сарай

 Мыльный пузырь

Из-за этого разговора я совсем припозднился: одна моя давняя подруга, Берта Бокаж[31 - Композитный персонаж, в основном вдохновлённый женой Пикабиа Габриэль Бюффе (1881–1985, женаты 1909–1930), но также заимствующий черты и одной из его многочисленных пассий Жермены Эверлинг (они были вместе с 1917 по 1933 г.) – та «проявится» далее в ещё одном персонаже. Берта Бокаж, вместе с тем, является и альтер эго самого Пикабиа: её отличает схожее отношение к жизни, и он вкладывает в её уста откровения, которые предпочёл бы не делать от первого лица (см.

ниже о её детской поделке).], ждала меня к ужину. Добрался я к ней уже около девяти и с удивлением обнаружил, что больше никого нет. Берта, само очарование, объявила, что ужинать мы будем с ней наедине: что ж, я не возражал. В то время я считал её одной из самых умных женщин, которых мне довелось знать. Её проницательность была инстинктивной, врождённой, а не взращённой в некоей модной лаборатории, наподобие тех, что встречаешь нынче повсюду, на светских раутах или эзотерических собраниях, на концертах, за кулисами театров или в залах заседаний[32 - Вставка: «за кулисами театров, в залах заседаний или в барах». ].

Моя подруга в изысканном вечернем туалете велела приготовить донельзя милый холодный ужин, что избавляло нас от перемены блюд и от услуг той секты индивидов, которые нас самих держат за рабов!

Наша очаровательная трапеза началась со всем тем воодушевлением и весельем, которым способны одарить друг друга два существа, испытывающие взаимную симпатию, свободную от каких-либо задних мыслей[33 - Весь абзац зачёркн.

].

Я был знаком с ней уже около двадцати лет, и вот уже десять, как она не была моей любовницей: наши устремления так сильно разнились, что никаких сожалений или ревности[34 - Замена: «никаких сожалений, ревности или соперничества».] между нами и быть не могло.

Взгляды наши встречались и ныряли друг в друга с той полной откровенностью, без которой немыслима настоящая дружба[35 - Фраза зачёркн.

].

– А вы счастливы? – спросила она меня вдруг.

Поскольку я с трудом мог бы сказать тогда, что вообще можно назвать счастьем, то переадресовал вопрос ей самой.

– Разумеется, я счастлива: мне больше нет дела до других, меня не трогают ни комплименты, ни уколы; и дело не в безразличии, я просто нахожу, что так удобнее существовать в среде моих современников.