Караван-сарай

Он снова принялся читать:

ПИПИ

Нет ничего лучше тайны

Тайна походит на малину

Малина же – на ночь

И ночь – на день

А день напомнил мне невесту

Невесту, точно вокруг шеи жемчуга?

Жемчуг – та же драгоценность

Драгоценность – что твоё дитя

Дитя сродни сну

А сон похож на Бога

Это я знаю наверняка

Романист выудил из портсигара новые листки, его было не остановить; Розину, похоже, происходящее также немало забавляло. Ларенсе продолжал:

НОЧЬ

Ночь засыпает за горизонтом

Прядка твоих волос

Точно ночь

О берегись любимая

Грядёт час, когда солнце

Набросится на тебя

Луна выцветает на солнце

Когда оно взмывает по небосклону

Его свет тешит зевак

Мне же[76 - Зачёркн.

: «же».] нужны лишь твои поцелуи

Ночь засыпает за горизонтом

Я по-прежнему не мог припомнить этих бредней[77 - По некоторым свидетельствам, Пикабиа забывал содержание номеров «391» уже через неделю после их публикации.]; самое большее, отыскать какие-то черты моего стиля! Вот уж действительно, таких лирических высот я за собой не знал! Ларенсе, расплывшись в улыбке, в итоге признался:

– Послушайте, не сердитесь, я вас разыграл: это мои стихи, но скажи я так вначале, вы ни за что не согласились бы их послушать[78 - Замена: «услышать».

]; у вас всегда такой отсутствующий вид, так что я уж прибегнул к такой уловке, дабы привлечь ваше внимание. Вот, взять хотя бы прямо сейчас – вы словно за сотни вёрст отсюда: не будет ли нескромностью спросить, о чём вы думаете?

– Ничуть: я думаю о мысли.

Наша мысль абсолютна в тот момент, когда мы думаем, она существует сама по себе, она выходит за любые рамки, сталкиваясь со всем остальным, что также выходит за рамки, она пускается в свободное странствие и становится предметом некоей идеи. Идея же является передаточным звеном между объектом и химическими трансформациями в нашем мозге.

Синий, зелёный, красный – иными словами, все цвета спектра – являются международно признанными объектами, однако в формировании идеи они не участвуют: им, подобно велосипеду, присуща цикличность! Содержимое мысли может принять обличье идеи в руках того, кому под силу ухватить её на лету.

Я увидел, как от сказанного мной глаза у Ларенсе буквально закатились внутрь; никогда ещё его белки? не были столь выразительны! Он словно пытался отыскать внутри себя антитезу, которой мог бы меня срезать: не найдя её, он заговорил со мной о пятне у него на спине.