Рюссен коммер!

Чего сюда приехала-то?

– А куда, Петя? – И, помолчав, грубо спросила: – Тебе-то за меня небось звезду дадут?

– Стыдить меня сейчас будешь? Или на жалость давить? А я читал, за что вас взяли, за взрывчатку. Вы ж больные на голову. Вас не арестуешь – взорвёте кого-нибудь.

– Не было у нас никакой взрывчатки, понял? Как будто не знаешь, как вы подбрасываете то наркоту, то оружие. Менты поганые.

Он громко стукнул чашкой по столу, но, сдержавшись, промолчал. Мы закурили, не глядя друг на друга.

Последний раз я перекусывала в привокзальной забегаловке в Петрозаводске и теперь почувствовала сильную тошноту.

– Хорошо тебе, в Москве живёшь. А у нас тут такая тощища, хоть вой. Даже медведи стали в город приходить.

– А что, многие уехали? – обрадовалась я, что он сменил тему.

– Спроси лучше, кто остался. Почти никого, я да ещё несколько парней, в карьере работают. Да вот Машка, она теперь в школе. И Галя, помнишь Галю, тихоню?

– Помню, как мы с тобой ей клей на стул налили и у неё юбка намертво приклеилась.

Она в одних колготках домой ушла.

Мы расхохотались.

– Так она теперь судья у нас. Я как иду на суд, только и молюсь, чтоб не она была. Вечно орёт на меня, издевается, отыгрывается за школу.

– Тихоня? Судья? Поверить не могу. А живы-то все у нас?

– Про Ваську слышала?

– Да, слышала, – я вспомнила белокурого троечника, славного и доброго Ваську. – Что, несчастная любовь?

– Ну. Заперся в гараже и надышался. Дурачок.

Так уж десять лет прошло.

Мы выпили не чокаясь за Ваську.

Сухое топливо прогорело, и в кухне снова стало темно. За окном светились огни – городские фонари, а вдали фабрика.

– Через границу пойдёшь? – спросил Петька.

Его больше не было видно, только чёрный контур отяжелевшего с возрастом тела. Сколько я ни пыталась всмотреться в его лицо, в темноте ничего было не разглядеть.

– Тебя спрашиваю, – повторил он.

– А что, в отделение не потащишь? – спросила я с плохо скрытой надеждой.

Он не ответил.

– А как же звезда?

Петька закурил, и огонь от зажигалки на мгновение осветил его мясистый нос.

– Только я должен тебя предупредить, что это шесть лет строгача. А тебе так и поболе дадут.

– Ну, может, тихоня будет судьёй, скостит немного, – пыталась я пошутить.

– Ага, скостит она. Догонит и ещё раз скостит.

Мне стало нехорошо, на шее как будто сомкнулись чьи-то руки и стало нечем дышать.