Тринадцатая редакция. Модель событий

Отправить его на эти же самые полгода в ледяную полярную ночь и сказать, что это – навсегда, и будет с него. Или вот, например, эта фифа – закрутила роман с носителем и чуть ли не за ручку отвела его к мунгам. Потому что полюбила, ах, что вы говорите! Покажите ей двухнедельное кино о том, как этот якобы спасённый носитель изменял ей, лгал, смеялся над ней за глаза, тем более что всё это действительно было.

– Послушайте, зачем вы тащите мне дела всех грешников, начиная с Сотворения мира? – взмолился Дмитрий Олегович, когда вместо благодарности за очередное прекрасно выдуманное наказание Эрикссон подсунул ему истории ещё парочки нарушителей.

 – Я и не знал, что на свете существует столько шемоборов! Вернее, не существует.

– И существует, и не существует, и будет существовать, – неопределённо произнёс Эрикссон. – Видишь ли, нам ещё никогда не удавалось привлечь к этой работе живого человека, мелочного, мстительного и жестокого.

– Это вы обо мне сейчас? – догадался Дмитрий Олегович.

– Ну а о ком же ещё? Мы-то сами, как оказалось, очень многое упускаем, потому что смерть – это хорошее мерило ценности всего. Но к наказаниям с этим мерилом подходить нельзя: тут важна каждая мелочь, а ты как раз всё принимаешь во внимание, умничка. Вот мы и стараемся, набираем наказания впрок. Те ребята, которых ты будешь сейчас изучать, уже успели набезобразничать, но повышать их пока не спешат.

– Может быть, я отдохну, а? А когда они повысятся – тут же придумаю, чем их занять, чтобы больше не баловались.

– Не пойдёт, – покачал головой Эрикссон, – кто знает, сколько ты ещё протянешь.

– В смысле? – насторожился Дмитрий Олегович.

– В том самом, – хищно улыбнулся Эрикссон. – Так что работай, работай. Каждый жестоко, но справедливо наказанный негодяй уменьшает тяжесть твоей вины. На вот столечко, но уменьшает. Так что не отлынивай.

Дмитрий Олегович и не отлынивал. Придумывал хитроумные ловушки и капканы для других, а в свободное от работы время (за завтраком, обедом и ужином, а ещё перед сном) размышлял над тем, что же может пронять его самого – кроме, разумеется, смерти как таковой.

При этом он прекрасно понимал, что не уйдёт от наказания и ему тоже со временем придумают что-нибудь этакое, от чего всю его невозмутимую самоуверенность как рукой снимет, – и будет он маленьким, жалким, никчёмным, молящим только об одном – о прощении и о возможности заново родиться с чистой совестью и стёртой памятью.