Рецепты сотворения мира

Горбушу по-гурмански запекал в пергаменте. Судака тушил на медленном огне, посыпая венгерской паприкой. Щуку фаршировал ? la juive мякишем белого хлеба. Осетрину варил с пастернаком и двенадцатью горошинами черного перца. Сельдь бальзамировал по особому кремлевскому рецепту. И так всю жизнь, на протяжении целого полувека их брака. Галина, образец вечной женственности, отвечала за десерт, по праздникам она стряпала «Наполеон» – пропитанные сгущенкой блины, посыпанные какао-порошком «Золотой ярлык». Когда-то это считалось лакомством.

Дедушка не мог устоять, терял над собой контроль. У нас в семье все помнят шестьдесят восьмой год, когда он встал ночью, извлек торт из холодильника и умял втихаря, не зажигая света, накануне званого обеда, оставив гостей без сладкого.

Других слабостей за ним не водилось. Не муж, а мечта. Каждый вечер бабушка гладила его по голове в знак признательности. Хотя иногда, под настроение, иронизировала, мол, идеальные мужья не водятся в дикой природе, они результат селекции, упорного мичуринского труда.

Вспоминая подругу, соблазненную предложением руки и лавки от настырного капрала, Галина смеялась:

– Представляю, как пахнут сейчас эти руки!

3

Другой ухажер был поэтом. Он декламировал стихи громко и торжественно, словно репродуктор на главной улице. Его имя попало в энциклопедию: автор великого текста «Считайте меня коммунистом» и других звонкостей пропаганды, выкованных молотом его таланта. После войны взлетел в генералы литературы, пел эпоху Густых Бровей, заседал в Верховном совете, возглавлял Комитет защиты мира.

Да-да, всего мира.

Но в бабушкиной памяти он остался Мишей, только начинающим свой путь в гору, на советский Парнас. Его первый лирический сборник назывался красиво – «Ливень». Чуткие провинциальные барышни трепетали при знакомстве. Поэт с настоящей книгой – это вау! Миша имел кучу поклонниц по переписке, но офлайн ухлестывал за Галей.

Весь такой военный корреспондент, он являлся в общежитие пединститута, чтобы умыкнуть ее из круга подруг.

Когда поэт входил, обжигая присутствующих взглядом больших глаз из-под выпуклого лба, девушки замирали, как участники спиритического сеанса, удачно вызвавшие духа. Не снимая шинели, он садился за стол и звенящим голосом читал:

Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле

Когда он, руки разбросав свои,

Сказал: «Ребята, напишите Поле:

У нас сегодня пели соловьи».