Плач по Блейку

Кто ему песни пел, кто по нем горевал,

свечку кто задувал или к плечу приник?

Но стонет, Лаокоон, разведя себя змеем в провал,

чтобы шел, удлиняясь, в черную глубь крик.

Ему друг – заводная пуля, колодезный ангел, пес,

что сбежал с живодерни и роет в себе дыру,

да срамной Катулл, что хрипит и, как танкер, бос,

подыхая от полнолунья, полыхающего по нутру.

Человек-оркестр колодцами втянут, как

рояль что изогнут вовнутрь нарастающей тягой струн,

чтоб до сердца тонул моцартов вещий пятак,

человеком вставал неоплаканный в поле труп.

Он плывет по волнам, завязывая волну,

в узел жизни – солдат, земли нестерпимая ось,

от него лучу прямей и круглей холму,

и воздушному кораблю в свете играть насквозь.

Персефона тебе сестра, а брат закадычный – холм,

то-то тихую песнь поют, то-то бредит брод…

И стоишь ты в колодце лучей, нестерпим и гол,

и немая вода вяжет черный от вопля рот.

«Куда уходит юла, пока стоит…»

Н. Болдыреву

Куда уходит юла, пока стоит?

В рощи, осенние рощи уходит юла,

где деревья гудят, как она,

как она, идут.

А на Луне Каин хворост несет

в бесшумной, как гул, тишине.

Куда уходит зеркало, пока стоит?

В рощи, осенние рощи уходит оно,

может, пруд отразит, облако, может, селезня.

Куда ты уходишь, селезень,

когда гудишь, как юла,

отцеживая вес, словно запотевший фужер?

Куда мы все собрались, стоим,

покачиваясь, кивая, хватаясь

за ускользающую вертикаль.

ОСЛЕПЛЕННЫЙ СОБОЙ

На одном колене, как Геракл от душ,

ты защищался от слепых век,

облепивших тебя, как раковины

корпус судна. В каждой жил мир,

тот, что ты видел прежде, но

тебя звала полная слепота,

ты защищал ее,

отдирая с себя твердых моллюсков

с тиканьем сердец меж створок, с криком:

«это ручей! » , с лунным отсветом белых ног.

Никто не ослеп сполна.

Никто не отдал все свое зренье богиням,

дочерям Памяти, чтобы принять взамен

голубую свистульку, босые ноги

и странный предмет, который не опознать.