Ты самая любимая (сборник)

Он вздохнул:

– Начинается! – И сменил тему: – А на хрена там шары?

– Что значит «на хрена»? – удивилась она. – У меня же там дети! Я все украшу, будет красиво!

– Фаллосами?

– Почему? Не только. Смотри: тут золотые рыбки, сердце…

– А «Волшебный рост»? Это не для детей!

– Я знаю. Это для моих цветов.

– А «Вечный зов»?

– Для тебя. Дай мне еще немножко денег…

Электричка, грохоча по мосту, пересекла какую-то речку, и в вагон, где сидели – в разных концах – Ангел и Пачевские, вошла молодая нищенка с грудным ребенком на руках и девятилетней веснушчатой дочкой, которая одной рукой держала мать за рукав, а другой, выставленной вперед, просила подаяние.

Ангел, потрясенная, словно окаменела, глядя на них.

А они молча, без единого слова, шли по проходу, и только изредка что-то ложилось в протянутую ладошку девочки, и тогда она кланялась своей русой головкой и тихо говорила:

– Спасибо, извините… Спасибо, извините…

Ангел как завороженная встала и пошла за ними, но тут снова клацнула тяжелая раздвижная дверь, и в вагон вошел слепой нищий.

Привычно начав: «Люди добрые, помогите слепому Христа ради!», он двинулся по проходу, постукивая палкой перед собой. И вдруг… И вдруг замер, обратив лицо и слепые глаза на нее, на Ангела.

– Люди! Люди!!! – завопил он вдруг. – Я вижу ангела! Я вижу ангела!!!

И брякнулся на колени, отбросив палку.

– Ангел! Излечи! Ангел!!! – И пополз к ней на коленях, вопя в полный голос: – Исцели слепого!

– Встань, – сказала ему Ангел с Небес.

– Нет, не встану, пока не исцелишь! Исцели меня, ангел небесный! Сотвори чудо!

Она протянула к нему руку, погладила по голове:

– Плачь. Плачь, я сказала!.. Видишь? Не умеешь плакать. Иди! Когда выплачешь зло, по которому ослеп, тогда исцелишься. Любовью и молитвой исцелишься. Понял?

– Пас! Серега, пас!

– Бей! Бей, Валера!..

На пустыре за деревней пацаны играли в футбол. Двенадцати– и одиннадцатилетние братья-погодки Сергей и Валерий явно выделялись среди них какой-то особой мужской статью, напористостью и просветленной чистотой иконописных лиц.

– Боже мой, как выросли! – почти испуганно сказала Шура Пачевскому, стоя с ним на краю пустыря и глядя на сыновей, летящих с мячом к воротам.

Пачевский и сам залюбовался ими, а Ангел с Небес, стоя у него за спиной, произнесла негромко:

– Ну вот. Теперь я все понимаю.

Он повернулся к ней:

– Что ты понимаешь?

– Почему я выбрала тебя.