Подлинная история Любки Фейгельман

Все сразу забеспокоились, заволновались.

– Как это? Почему?

– Потому что нельзя – вот и все, – Особист недоуменно пожал плечами, не позволяя никому и подумать, что возможна иная причина, кроме нельзя.

– И стеклышки закапывать нельзя? – пискнул чей-то голосок.

Особист подумал ровно столько времени, сколько полагалось тому, кто обладал правом разрешать и запрещать.

– Стеклышки, пожалуй, можно.

– А что тогда нельзя? – спросил другой голос, не слишком склонный подчиняться.

– А нельзя то, о чем вы говорите на бревнах, – сказал Особист, как бы не придавая значения тому, чему другие, напротив, придавали самое серьезное значение.

– Ну, и о чем мы говорим? – Особиста явно испытывали.

– Да так… о всяком… – он вовсе не спешил показать, что способен выдержать испытание.

– И что же это за всякое?

– Всякое – это то самое, о чем по глупости и неосторожности говорят ваши родители.

– И о чем же они говорят?

– Вам перечислить? Пожалуйста, – Особист выставил ладонь и стал загибать на ней пальцы.

 – О том, что мы работаем как проклятые, а живем хуже нищих. О том, что мы не были готовы к войне, хотя и пели: «Броня крепка, и танки наши быстры». О том, что за победу мы заплатили слишком большой ценой, миллионами загубленных жизней. О том, что в побежденной Германии живут лучше, чем у нас, победителей. О том, что Кирова убил Сталин. О том, что в лагеря сажают невинных, а преступники гуляют на свободе… Родители говорят, а вы повторяете.

– Врешь!

– Но я же сам слышал.

– А что же твои родители?

– Мои о политике не говорят. Они работают в торговле. К тому же у меня отчим.

– А почему их не брали на фронт?

– Потому, что как ценные работники они нужны в тылу. Отца Сумарокова тоже не брали.

– А наших брали. И у них ордена…

– Что ж, их заслуг никто не отнимает. Но они говорят как враги.

– Чьи враги?

– Сами подумайте, чьи. Об этом спрашивать не надо.

– Ничьи они не враги. Все ты врешь.

– Они не враги мне, тебе, нашему двору. Но этого мало, потому что они… враги народа, – сказал Особист так, как будто на языке его случайно оказалось слово, которое он долго держал за щекой.

8

С тех пор генеральский сын Вука, Особист и Маруся, учившаяся музыке, забросили свои обычные занятия и игры, забыли взаимные обиды, упреки и капризы, перестали вздорить и ссориться по мелочам, перестали чуть что жаловаться взрослым, хныкать, гундосить и утирать притворные слезы. Теперь им было не до этого.