Мир и хохот

Даже милиционер, сидевший на скамейке, заснул при нём, при катающемся Степане. Одна только старушка, бегущая от самой себя, шамкнула полунесуществующим ртом:

– Ишь, спортсмен!

Накатавшись кубарем, Милый встал. Огляделся, посмотрел в небо. На этот раз Белая Бездна – к небу она имела косвенное отношение – охватила его до ног. Сознание его слилось с этой Бездной, и в Ней ему было хорошо, хотя и страшновато немного. Потому что за Пустотой скрывалось такое, – а «что», он и не знал, но ему всегда в таких видениях или в случаях хотелось кричать, чтобы криком заглушить Первоначало.

И Милый хотел было и сейчас – крик дикой волной поднимался из нутра, – но сознание его, слившееся с Бездной, утихомирило всё. Он взглянул в пространство, увидел, что никого и ничего нет, махнул рукой и через минуту впал в обычное, человечное состояние. Сразу появились дома, окна, самолёты, автомобили и прочая чепуха.

Милому захотелось пивка. Его тянуло на пивко после Неописуемого. Подошёл к ларьку, бутылка как-то сама влезла в горло, он и не заметил, что слегка поддерживает её двумя пальцами.

Продавщица, увидев его, охнула. «Далеко пойдёт», – подумал, глядя на неё, охающую, Милый.

Попив вволю, побежал к автобусу, к Ксюше. Он любил после встречи с Неописуемым устремиться к Ксюше. «Это потому, что она Россию любит», – решал он про неё.

В автобусе было тихо, словно там собрались гномы. Народа почти не было. А ведь Милый любил людей, да и гномов жаловал.

В окне было скучно, и Милому вдруг ни с того ни с сего вспомнился давний эпизод из его тогда ещё юной жизни.

Он вспомнил, как на опушке лесочка пригрел незнакомую девку на пне. Девке нравилось, она визжала по-кошачьи, а Степан её утешал. Да ему и самому было тепло во всём теле. Но что в этом особенного, если даже на пне, – дело таилось в другом. Степан точно знал, что всё это произошло примерно пятьдесят лет назад, когда его ещё на свете не было. Например, помнил, что Сталин был ещё жив тогда и ещё газета в кармане была о вожде. Нелепица получается, несуразица. Ничего не сходится. Но чем несуразней, чем больше ничего никогда не сходилось во веки веков – тем более Степан знал, что это и есть правда. Потому он и не сомневался, что так было: случилось его соитие на пне с незнакомой девкой, когда его самого ещё на свете не было.

«Тут всё ясно», – улыбался сам себе Степан, когда уже подъезжал к знакомому полунебоскрёбу, где жила Ксюша.