Дорожный посох

Я нахмурился и ответил басом, исподлобья:

– Хочу быть святым Ермом!

Все улыбнулись, а дедушка Яков погладил меня по голове и сказал:

– Ишь ты, какой восприемный!

Постная похлебка так хорошо пахла, что я не сдержался и стал есть; дохлебал ее до конца и попросил еще тарелку, да погуще.

Наступил вечер. Сумерки колыхнулись от звона к великому повечерию. Всей семьей мы пошли к чтению канона Андрея Критского[24 - Канон Андрея Критского – Великий покаянный канон святого Андрея, архиепископа Критского (ум.

712), читается во время Великого поста.]. В храме полумрак. На середине стоит аналой в черной ризе, и на нем большая старая книга. Много богомольцев, но их почти не слышно, и все похожи на тихие деревца в вечернем саду. От скудного освещения лики святых стали глубже и строже.

Полумрак вздрогнул от возгласа священника, тоже какого-то далекого, окутанного глубиной. На клиросе запели тихо-тихо и до того печально, что защемило в сердце:

Помощник и Покровитель бысть мне во спасение;

Сей мой Бог, и прославлю Его, Бог отца моего,

и вознесу Его, славно бо прославися…[25 - Исх.

15:1–2.]

К аналою подошел священник, зажег свечу и начал читать великий канон Андрея Критского:

Откуда начну плакати окаяннаго моего жития деяний?

Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию?

Но яко благоутробен, даждь ми прегрешений оставление.

После каждого прочитанного стиха хор вторит батюшке:

Помилуй мя, Боже, помилуй мя.

Долгая-долгая, монастырски строгая служба. За погасшими окнами ходит темный вечер, осыпанный звездами. Подошла ко мне мать и шепнула на ухо:

– Сядь на скамейку и отдохни малость…

Я сел, и охватила меня от усталости сладкая дрема, но на клиросе запели:

Душе моя, душе моя, возстани, что спиши?

Я смахнул дрему, встал со скамейки и стал креститься.

Батюшка читает:

Согреших, беззаконновах, и отвергох заповедь Твою…

Эти слова заставляют меня задуматься.

Я начинаю думать о своих грехах. На масленице стянул у отца из кармана гривенник и купил себе пряников; недавно запустил комом снега в спину извозчика; приятеля своего Гришку обозвал «рыжим бесом», хотя он совсем не рыжий; тетку Федосью прозвал «грызлой»; утаил от матери сдачу, когда покупал керосин в лавке, и при встрече с батюшкой не снял шапку.