Дневник Л. (1947–1952)

Когда, в конце концов, они решили уйти, он сказал мне «до скорого» и посмотрел так, будто боялся взглянуть на меня. Я прикрыла трусики рукой, мне было немного стыдно, но я все-таки была у себя дома. Серые, избегающие встречи глаза. Глаза Гумми, которые я видела тогда впервые. В тот день он казался совсем не в своей тарелке. Несомненно, от жары, или от ханжества. Во всяком случае, так я решила для себя тогда. Я подумала, может, он пастор или священник или его посещают какие-то духи, ну или что-то в этом роде.

Я поправила свой шарф в горошек и снова легла на новехонькое банное полотенце с цветочным рисунком. Трудно поверить, но этот тип стал моим отчимом. Мы едем путешествовать вдвоем, и если что и переменилось теперь, так это моя жизнь.

После ресторана, когда мы снова сели в машину и направились в тот дорогущий отель, где собирались заночевать, Гум пообещал, что мы будем делать все, что я ни пожелаю. А я бы пожелала жить в мире, где не нужно скрещивать ноги.

Прошлой ночью он вскарабкался на меня, как краб, и приклеился своими бедрами к моему лицу. Я думала, что задохнусь, а потом почувствовала на моих губах и в ноздрях обжигающую жидкость.

О, он описался на меня, фу-у!

Я увидела, как его огромная тень выпрямилась, колени – по обеим сторонам от моей головы. Он говорил «прости, прости», нежно вытирая мне лицо простыней. А потом стал плакать.

Я не произнесла ни единого слова, не издала ни единого звука от страха разбудить людей в соседних комнатах, от страха выдать то тайное, что только что произошло.

Эта была немая сцена, о которой, я знала, не нужно было говорить. Да, я поняла это, как только он стал расстегивать мою белую пижаму и гладить мои груди. Как только одной рукой придвинул мои ягодицы к себе, и я почувствовала, как колкий подбородок втискивается меж моих бедер, как только он стал лизать там у меня языком, как огромный пес.

Когда все закончилось, он взял мою руку и приложил ее к своему члену все еще твердому.

Он даже не помещался в нее. А потом лег спать на дополнительной кровати, на которой полагалось спать мне.

На следующее утро вместо простого завтрака он заказал мне огромный десерт – шоколадный сандей. Ореховая крошка и аппетитная вишенка на горке взбитых сливок.

Я поблагодарила и вдруг почувствовала себя в ловушке. Мой голос куда-то исчез.

* * *

Я плакала, когда он сказал мне, что мама умерла.