Римская сага. Возвращение в Рим

В это время пришёл начальник городского караула с какой-то весёлой новостью. Они смеялись и жили своей неприхотливой жизнью и будут точно так же жить завтра, когда его уже здесь не будет. Они убьют его и будут жить… Эта мысль не исчезала, но не казалась такой невыносимой, как раньше. Она была, скорее, печальной.

Палач выслушал начальника караула и продолжил своё занятие – точить конец толстого дерева. Рядом уже лежал один кол, теперь он готовил второй. Ствол был толстый и неровный. Дерево, видимо, росло в нелёгких условиях и было изогнуто в двух местах.

До Лация, наконец, дошло, что кол предназначался ему, и лёгкий дурман отрешённости рассеялся в мгновение ока.

Думать о смерти было легко, но видеть, как она приближается с каждым движением ножа, он не мог. Всё его существо восставало против такой несправедливости. Смерть в бою, пусть даже заранее предрешённая, не говоря уже о смерти во имя победы и славы, была не так страшна, как эта, позорная и мучительная, в одиночестве и забвении. Ведь никто, никто не узнает теперь о его долгом пути на родину, никто не сможет рассказать римлянам, сколько он сделал ради славы родного города и сколько мог бы сделать ещё, оказавшись там! Никто…

Губы тронула слабая улыбка.

Он вспомнил слова Тиберия в яме, когда Чень Тан сжёг столицу хунну на реке Талас. Тиберий тоже не хотел умирать в неизвестности и винил в этом его. Лаций вдруг подумал о боли, о том, какой ужасной она будет в этот момент. Да, он ненавидел ожидание боли и вынужден был признаться себе, что больше всего ненавидит ждать. Ждать – вот что пугало его, ибо он никак не мог повлиять на время, и даже боги не внимали его молитвам.

Такое же состояние было у него тогда в империи Хань, когда племянник губернатора Бао Ши собирался разбить им головы о стену. Однако тогда он был полон сил и мог бежать, ноги были свободны… Теперь смерть снова подкралась к нему слишком близко, и мысль, что он не может ей сопротивляться, лишала Лация сил и воли: голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные круги и мысли превращались в резкие крики птиц.

Всё тело ужасно ныло, как бы напоминая, что дальше боль будет только усиливаться. Да, впереди его ждала не просто смерть, а долгая, мучительная и бесконечно страшная пытка. И готовил её толстый палач с глупой, довольной улыбкой на грязном лице, приближая эту ужасную муку толстыми, широкими пальцами, которые были отчётливо видны на фоне плохо отёсанного кола.

Лаций хорошо помнил рабов, развешанных на столбах на Сицилии.