Второй шанс

Живая и образная, она то текла из него уверенным потоком, то била сверкающей струей. В произнесении докладов, приветствий, тостов ему не было равных еще в обкоме партии в ту пору, когда партия правила, не зная конкуренции. Кроме того, прирожденного секретаря по идеологии отличала запоминающаяся внешность. Высокий рост, прекрасная осанка, густая шевелюра, с годами не ставшая реже, живые как шарики ртути глаза – всё это стало его важным преимуществом в публичной политике бурных девяностых. Гордей Романович не покинул ее сцену, как некоторые его товарищи, унесенные ветрами перемен.

Наоборот, сумел вырасти.

Первые всенародные выборы он выиграл с убедительным перевесом. Тоска по мудрому спасителю-избавителю из числа старых кадров охватила тогда многих его земляков, особенно тех, кто искренне недоумевал, зачем нужна какая-то приватизация и почему нельзя напечатать больше денег, чтобы банкнот с множеством нулей хватило всем и каждому.

«Кто крайний в цари?» – бросал Царёв, взбираясь на очередную трибуну, и благодарная аудитория встречала его свойским смехом.

В итоге область при нем быстро приобрела репутацию пряжки «красного пояса». Так ее обозвал один обозреватель московского демократического издания. Название прижилось, тем более что речистый Гордей Романович сделался заметной персоной на общероссийском уровне. Как член Совета Федерации, он регулярно выступал за поворот к социальной сфере и поддержку отечественного производителя.

Экономического чуда регион под его властью не сотворил, скорее даже наоборот.

За дотациями Гордей Романович по-прежнему ездил в ненавистную «красному» избирателю Москву. Без них пришлось бы туго. Как ни странно, вовремя подвернулся дефолт, на который можно было списать многое. «Да, небогато мы живем, но не беднее других!» – патетически восклицал Царёв на открытых для журналистов планерках и в телестудии…

– Строительный техникум, – объявил водитель маршрутки по просьбе старушки, которая всю дорогу боялась проскочить мимо.

Дима помог бабушке выбраться из микроавтобуса, потом подал руку Элеоноре.

Ее длинные и тонкие пальцы были прохладными, ощущение от них внезапно показалось ему приятным.

– Ты на пианино играешь, наверное? – спросил он.

– Даже не пробовала. И не рисую, кстати, – ответила она.

Чувствуя какую-то двусмысленность от их беглого соприкосновения, Клевцов подчеркнуто бодро сказал:

– Ну что, тебе направо, мне налево.

– Налево неплохо иногда, – едва уловимо усмехнулась Элеонора.