Живая душа

– Вот они, уже услышали, на доклад прилетели! – Стёпин поправил одежду. – Ну, пошли…

Я взял на плечо ружье, нацепил на валенки лыжи и двинулся в том направлении, куда показал заготовитель. Снег был рыхлым, и за мной оставалась широкая борозда, по которой шел Стёпин. Вначале я убежал от него, но скоро выдохся, упрел и остановился. Спокойно и безмолвно дремал заснеженный лес: ни звука, ни движения.

– Куда попер, как паровоз! – тяжело дыша, серчал Стёпин. – Глянь там, под березой, ничего не видно?

На поляне возвышалась могучая, несколько отстоящая от опушки леса береза.

Я шел и не обращал на нее особого внимания – береза как береза, таких немало встречалось в нашем лесу. Но тут обомлел от неожиданности: недалеко от нее метался большой серый зверь, поднимая снежную пыль. Он как из-под земли появился, возникнув внезапно. Минуту назад там никого не было. Не мог же я не заметить волка! Скорее всего, зверь таился до определенного момента, а потом вскочил. Он то вскидывался над снегом, то падал, скрываясь в нем.

– Что, попался? – понял по выражению моего лица Стёпин. – Не стреляй, не кровянь шкуру, я его дрючком пришибу!

До волка было еще далеко, и стрелять я не собирался.

– Раз попал, то не вырвется, – с каким-то злорадством выговаривался заготовитель, надрубая нетолстую березку. – Сейчас я его батожком[27 - Батожок, батог – палка или толстый прут.] попотчую. – Он быстро очистил от сучков стволик березки и отрубил от него увесистую палку.

 – Пошли! Только ружье держи наготове. Ежели чего – стреляй!

Зверь давно нас увидел и в который уже раз попытался вырваться из страшной ловушки. Он бился в снегу, поднимая белые смерчи, и порой трудно было разглядеть положение его тела – так несуразно извивалось оно в этих диких прыжках.

– Рвись, рвись, разбойник! – разглядел волка и Стёпин. Он шагал твердо, держа палку наперевес. – Тяни свои жилы, ломай кости! Тебе конец…

Я шел рядом с ним и вздрагивал от каждого всплеска снега, от железного звона капкана с цепью, от клацанья волчьих зубов – и тонкий страх, и жалость, и печаль давили душу.

До зверя было шагов пятнадцать, когда он перестал биться, поняв тщетность своих усилий. Я полностью разглядел крупного, чуть припавшего к земле зверя с взъерошенной шерстью, окровавленной пастью, со злыми блескучими глазами. Передняя и обе задние его лапы, зажатые капканами, красили снег лоскутами спущенной кожи.