Бублики в гуляше, или Повесть о том, как Оля и Слава в Будапеште дом покупали

По берегу лужи ходил дежурный в резиновых сапогах и, казалось, что-то в ней искал.

– Кто утонул? – спросил я.

– Бархатный сезон, – ответил он.

Билеты домой у нас были с пересадкой в Киеве, и когда на следующее утро мы туда приехали, там было плюс девять. Градусник в нашем вагоне показывал на одну чёрточку больше.

– Угля нема, – коротко и ясно объяснил проводник. Где он делся, этот уголь, и как он себе представляет, что люди будут ехать сутки с такой температурой, проводник послал нас выяснять к начальнику поезда.

Я идти отказался, не хотел скандала. А без него там не обошлось бы.

– Пошли, – убеждала меня Оля. – Овца паршивая, но шерсти клок всегда вырвать можно.

– Эта овца уже дохлая, – сказал я. – И с неё будет только вонь. Как-нибудь доедем.

Но Оля мой довод не приняла. По скандалам она – мастер спорта. Рванула тельняшку себе под курткой и пошла. Вернулась в бешенстве, пылает вся. В вагоне начальника поезда, оказывается, и печка работала, и угля полно было.

– Откуда он вас? – спросила у него Оля.

– А я его украл, – ответил тот. – Из вашего вагона.

Кто знает, чем этот начальник себе думал. Может, он так с Олей позаигрывать хотел. Но она от этого только взорвалась, как мина. Орать, говорит, стала, руками махать. Дверь в купе ногой шандарахнула. А этот баран только ухмыляется. Так и ушла ни с чем.

За всю дорогу температуры в вагоне больше не стало. Дома Оля почувствовала, что заболевает. Болезнь оказалась на редкость вредной, и лечилась от неё Оля едва ли не месяц.

Но к концу зимы горечь от провала крымской кампании прошла, и в феврале четырнадцатого, когда мы приехали в Бобруйск на очередное оздоровление, настрой у нас был боевой. Снег в лесу вокруг санатория ещё лежал. Лыжня на нём была хорошо накатана, и первое, что мы сделали после заселения – это взяли в прокат лыжи и вышли на них в лес. На этом моё оздоровление кончилось. Не успел я сделать и трёх шагов, как меня снесло на ледяной наст. Я потерял равновесие и, задрав лыжи, шлёпнулся себе на пятую точку.

И всё бы ничего. Но только в том месте, где моя точка шла на приземление, оказался большой палец моей правой руки. Причём был он не согнутый, а в полном вертикальном торчке, как будто руководил посадкой – показывал точке, что снижение у неё проходит просто «во!».

От столкновения двух моих органов в глазах у меня полыхнуло, затем померкло. В голове пронеслась мысль, что вдруг этот палец – чтоб его! – встрял куда не надо. Вот это будет номер.