Ода одуванчику

А когда полярная нас укроет ночь

офицерской вполне шинелью,

и когда потянется к рукоделью

снег в кругах фонарей, и проснётся дочь,

испугавшись за нас, – помнишь пламенный труд

быть младенцем? – то, канителью

над её крахмальной склонясь постелью,

вдруг наступят праздники и всё спасут.

«Я посвящу тебе лестниц волчки…»

Я посвящу тебе лестниц волчки,

я посвечу тебе там,

сдунуло рукопись ветром, клочки

с древа летят по пятам,

в лестницах, как в мясорубках, кружа,

я посвящу тебе нить

той паутины, с которой душа

любит паучья дружить,

лестниц волчки, или власти тычки,

крик обезьян за стеной,

или оркестра косые смычки

марш зарядят проливной,

гостя, за маршем берущего марш,

я посещу ту страну,

где размололи не хуже, чем фарш,

слабую жизнь не одну,

вешалок по коридору крючки,

я посвечу тебе в нём,

на два осколка разбившись, в зрачки

неба упавший объём,

надо бумагу до дыр протереть,

чтобы и лист, как листва,

мог от избытка себя умереть,

свет излучив существа.

«Остановка над дымной Невой…»

Остановка над дымной Невой,

замерзающей, дымной,

чёрный холод зимы огневой —

за пустые труды мне,

хищно выгнут Елагин хребет,

фонари его дыбом,

за пустые труды этот бред

в уши вышептан рыбам,

за гранёный стакан на плаву

ресторана «Приморский»,

за блатную его татарву

в мерзкой слякоти мёрзкой,

то ль нагар на сыром фитиле,

то ли почва паскудна,

то ли небо сидит на игле

третий век беспробудно,

в порошок снеговой ли сотрут

этот город ледащий

за пустой огнедышащий труд,

в ту трубу вылетавший,

или «нет» говори, или «да»,

Инеадой вдоль древа,

чёрной сваей за стёклами льда,

вбитой в грудь мою слева.