Ода одуванчику

2

Тук-тук-тук, молоток-молоточек,

чья-то белая держит платок,

кровь из трёх кровоточащих точек

размотает Его, как моток,

тук-тук-тук входит нехотя в мякоть,

в брус зато хорошо, с вкуснотой,

всё увидеть, что есть, и оплакать

под восставшей Его высотой,

чей-то профиль горит в капюшоне,

под ребром, чуть колеблясь, копьё

застывает в заколотом стоне,

и чернеет на бёдрах тряпьё,

жизнь уходит, в себя удаляясь,

и, вертясь, как в воронке, за ней

исчезает, вином утоляясь,

многоротое счастье людей,

только что ещё конская грива

развевалась, на солнце блестя,

а теперь и она некрасива,

праздник кончен, тоскует дитя.

Распятие

Что ещё так может длиться,

ни на чём держась, держаться?

Тела кровная теплица,

я хотел тебя дождаться,

чтоб теперь, когда устало

ты и мышцею не двинуть,

мне безмерных сил достало

самого себя покинуть.

Дерево

Как дерево, стоящее поодаль,

как в неподвижном дереве укор

тебе (твоя отвязанность – свобода ль?)

читается (не слишком ли ты скор?),

как почерк, что, летя во весь опор,

встал на дыбы, возницей остановлен,

на вдохе, в закипании кровей,

на поле битвы-графики ветвей,

как сеть, когда, казалось бы, отловлен,

но выпущен на волю ветер (вей!),

как дерево, как будто это снимок

извилин Бога, дерево, во всём

молчащем потрясении своём,

как замысел, который насмерть вымок,

промок, пропах землёй, как птичий дом

со взрывом стаи глаз, как разоренье

простора, с наведённым на него

стволом, как изумительное зренье,

как первый и последний день творенья,

когда не надо больше ничего.